Чтение онлайн

Тишина, воцарившаяся после её слов, была оглушительной. Я смотрела на неё, не веря своим ушам. Максим стоял неподвижно, его лицо стало каменным. Мы переглянулись. В его взгляде читалось то же шоковое непонимание, что и у меня. Этот страх, эта покорность – они были настолько въевшимися, такими… непонятными для нас.

– Вы уверены? – переспросил её Максим, но она перебила, заламывая руки.

– Не надо! Не уговаривайте! Я всё решила. Я не хочу ввязываться в ваши разборки. Я на старости лет с места не сдвинусь.

Максим закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Видно было, как он перебирает варианты. Но в итоге он сделал шаг назад, отступая.

– Хорошо, – сказал он. – Оставайтесь. Ваш выбор. Но тогда хотя бы скажите про документы. Где дневник отца Вики? Вы говорили, что нашли.

Тётя Ира сжала губы. – Всё… всё осталось там. В его кабинете. Я ничего не стала забирать. Не захотела… подрывать доверие. Он может проверить. А если чего-то не досчитается…

Я чуть не застонала от бессилия. Мы рисковали, приехали сюда, а она, оказывается, даже не забрала доказательства! Всё её «сотрудничество» оказалось просто суетой, за которой не стояло никакой реальной решимости.

Максим лишь резко кивнул, словно и не ожидал ничего другого. Он взял меня под локоть, разворачивая к выходу. Наше дело здесь было кончено.

Но когда мы уже почти вышли в тамбур, её голос остановил нас. – Зря ты думаешь, Виктория, что Коля такой уж ужасный. Твой отец был не лучше. Ты его помнила как ребёнок, а я знала его взрослым, как бизнесмена. И хочу сказать – он сам виноват, что Коля так поступил. Он просто защищал себя. И свою семью. Каждый бы так поступил.

Я резко обернулась. – Может, если бы вы хоть раз заступились за меня, пока я у вас жила, я бы поверила вашим словам! – процедила я, а в груди будто атомный взрыв от возмущения. – Но я помню Николая Витальевича другим. Мерзким, страшным человеком, который готов идти по головам. Который даже жену свою запугал так, что она боится сбежать, хотя ей предлагают помощь, защиту и деньги! Вы могли бы начать новую жизнь!

Тётя Ира смотрела на меня не моргая. – Ты просто не знаешь, какой он, – тихо ответила она. – Я за сорок лет поняла: он всегда добивается того, чего хочет. И вопрос с вами… с тобой и Максимом… он решит. В ближайшее время.

Максим, стоявший рядом, весь напрягся. Он бросил на неё взгляд, полный такой ледяной ярости, что даже я съёжилась. – Это мы ещё посмотрим, – он резко толкнул дверь и буквально вытолкнул меня на улицу, к машине, где спала наша дочь и где, казалось, теперь было единственное безопасное место в этом безумном мире.

Теперь нам предстояло решить, что делать дальше.

Мы молча ехали обратно. Я смотрела в тёмное окно, и внутри всё медленно остывало, превращаясь в тяжёлую, безразличную усталость. Я так надеялась на тётю Иру. Видела в ней единственного взрослого союзника, того, кто помнит моего отца, кто был свидетелем. И её трусливый отказ, её оправдания палачу… Это было хуже, чем просто предательство. Это была капитуляция. Признание, что зло сильнее, и с ним проще смириться, чем бороться.

Максим молчал почти до самой трассы. Только когда за окном замелькали редкие огни машин, движущихся в город, он заговорил, и его голос, ровный и деловой, вывел меня из оцепенения.

– То, что тётка отказалась помогать, никак не мешает нашему плану. Это её выбор. Наш от этого не меняется.

Я повернула голову, прищурив глаза в полумраке салона. Что он имел в виду? Мы лишились главного свидетеля и, возможно, ключевого доказательства.

– Как это? – спросила я сдавленно.

– Мы всего добьёмся сами, – сказал он твёрдо, бросая быстрый взгляд в зеркало заднего вида на спящую Машу. – Имя нотариуса я знаю. Антонина Петровна Заречная. У неё частная контора в центре.

– Да, тётя то же самое говорила, – кивнула я. – Она родственница дяди. И он, скорее всего, её так же запугал, как и тётю.

Максим кивнул, одной рукой уверенно, поворачивая руль, выезжая на скоростную полосу. – Согласен. Поэтому мой знакомый поговорит с ней… как надо. Он умеет. Убедит, что хранить чужие секреты и подделывать документы сейчас – очень невыгодно для её здоровья и карьеры. Теперь остаётся только достать записную книжку твоего отца.

– Тётя Ира говорила, что перепрятала её в надёжное место… – начала я, вспомнив её испуганные глаза и слова о «доверии», я поняла истину.

– Насколько я понял из того, что она сейчас сказала, – перебил Максим, – она ничего не трогала. Или, что более вероятно, нашла, испугалась и вернула всё на место. Значит, книжка всё там же. В доме.

– Скорее всего, в кабинете дяди, – согласилась я, чувствуя, как в груди снова загорается знакомая, ясная злость. Она была лучше уныния. – У него там сейф…

– Вряд ли он в сейфе её держит, раз тётка смогла до неё добраться, – парировал Максим.

– Если не в сейфе, то всё равно в кабинете. Он меня туда никогда не пускал. Это его святая святых, – и в памяти всплыли десятки раз, когда дверь в тот кабинет захлопывалась у меня перед носом.

– Значит, найму человека, который проверит, – решил Максим.

– Там на дверях замки. Хорошие. Не так просто туда попасть.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько уверенности, он действительно верил в то, что победить дядю не так уж и сложно.

– Я же не бомжа с улицы нанимать собираюсь, Вика. Есть люди, специально обученные. Им любой замок по зубам. И камеры, если они есть, обойдут.

Мне не нравилась его уверенность, она ослепляла его. Он мыслил как богач, который привык, что деньги и связи решают всё. Он не знал моего дяди. Не знал его извращённой, параноидальной хитрости.

– Вот только им не по зубам логика моего дяди, – сказала я тихо. – Я должна пойти тоже. Твой «специалист» будет искать в ящиках, за картинами, в книгах. А я… я знаю его. Я десять лет жила с ним и знаю его повадки, как он мыслит, его манию контроля. Уверена, что догадаюсь быстрее, чем твои специальные люди, где он мог спрятать то, что считает важным, но не хочет держать в сейфе. Потому что сейф – первое, что проверят. А дневник отца – это не деньги и не акции. Это улика. Он мог спрятать её там, где её никто не подумает искать. Я должна быть там.

Максим резко повернул голову, бросив на меня сердитый, испепеляющий взгляд. В свете фонарей его лицо выглядело суровым. – Это слишком опасно. Не обсуждается.

– Жить с ним десять лет тоже было опасно, – парировала я, не отводя глаз. – Но я ведь жила. И выжила. И до сих пор помню, как пахнет пыль на чердаке, потому что я там пряталась, когда он был в ярости. Я знаю каждую трещинку в том доме. И я иду.

Я смотрела на его жёсткий профиль, в машине повисло то самое напряжённое молчание, полное немой борьбы. Я видела, как в нём борются желание приказать, запретить – и холодное осознание, что я права. Что мой опыт, этот горький, страшный опыт, – сейчас наше главное оружие.