Чтение онлайн

«Слово». От Максима Одинцова. Оно было инструментом в его играх. Но сейчас, глядя на него, сидящего здесь, на краю кровати, усталого и не пытающегося ничего взять силой, я… почти поверила.

– Зачем? – прошептала я. – Зачем всё это? Зачем нам помогать? Ты же мог просто… отступить. Оставить меня в покое после того, как вернул Машу.

Он долго молчал, глядя куда-то мимо меня, в темноту. – Потому что я виноват, – произнёс он наконец. – И потому что она моя дочь. И потому что… – он запнулся, словно подбирая слова, которые давались ему с трудом, – потому что когда ты исчезла, вся жизнь стала какой-то пустой. А когда ты вернулась… в ней снова появился свет. Я не хочу его снова терять. Даже если ты меня ненавидишь. Просто хочу знать, что ты живёшь и у тебя всё хорошо.

От его слов в груди стало тесно и больно. Они были слишком откровенными. Слишком человечными. Они разрушали все стены, которые я так старательно возводила.

– Я не могу тебе ничего обещать, – сказала я, отводя взгляд. – Не могу обещать, что мы останемся в этом городе после всего. Я просто хочу, чтобы у Маши было всё хорошо. И чтобы мы с ней были в безопасности. Всё.

– Ты хочешь уехать? – удивился он.

– Да, – ответила я твёрдо.

– Хорошо, – кивнул он поднимаясь. – Надеюсь, ты разрешишь мне видеться с Машей. Хотя бы раз в месяц.

Ну почему он сейчас такой...такой...я даже злиться на него не могу. Сердце сжимается от боли за него и за Машу, а самая в этой ситуации выгляжу как плохая мать, которая хочет разлучить дочь с отцом.

– Спокойной ночи, Вика. Спи. Завтра будет трудный день, – не дожидаясь моего ответа, Максим вышел.

Утро настало слишком быстро. Я проснулась в чужой постели от тихого стука в дверь и голоса Максима:

– Пора вставать. Час на сборы.

Сердце тут же забилось в тревожном ритме, сметая остатки сна. На улице было ещё темно, часы показывали шесть утра.

Когда я спустилась, Максим уже стоял, одетый в тёмную, удобную одежду, пил кофе в столовой у окна. Он увидел меня и кивнул, его лицо было сосредоточенным, лишённым эмоций.

– Через полчаса приедет человек, – сказал он, отставив чашку. – Его зовут Лев. Он будет с тобой. Я буду на связи и неподалёку. Ты всё помнишь?

Я кивнула, говорить не хотелось, сердце стучало быстро и громко и срывалось на галоп, когда я думала о нашей миссии.

Лев оказался невысоким, коренастым мужчиной лет сорока с совершенно обычным, не запоминающимся лицом. Он не улыбнулся, просто коротко кивнул мне и Максиму.

– Готовы? – спросил он тихо. В его действия чувствовалась профессиональная собранность, без лишних движений и нервозности. Это немного успокоило.

Мы ехали в молчании на неприметной машине. Максим – за рулём, Лев и я – на заднем сиденье. Улицы города проплывали мимо, но я их не видела. Перед глазами стоял знакомый до боли фасад дядиного особняка, его тёмные окна, тяжёлая дверь. Лев коротко проинструктировал меня по дороге:

– Идёшь за мной. Не разговариваем. Только жесты. Ты показываешь – я делаю. Наша задача – быстро и тихо.

Машина остановилась в переулке за домом. Максим обернулся. Посмотрел на меня. – Удачи, – сказал он просто. И добавил, глядя уже на Льва: – При любом намёке на опасность, как только я скажу, что пора – вы выходите. Понятно?

– Понятно, – кивнул Лев. Мы вышли.

Воздух был холодным и колючим. Я последовала за Львом через пустой сад к задней стене дома. Он двигался бесшумно, как тень, я старалась повторять его движения, но сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно за километр. Вот он – «чёрный ход», маленькая, неприметная дверь для прислуги, которую я помнила с детства. Лев достал какие-то инструменты, и через несколько секунд тихого щелчка дверь отворилась.

Внутри пахло старым домом, полиролью и страхом – моим детским страхом, который будто впитался в эти стены. В доме царил полумрак. Дядя не любил яркое освещение. Лев включил маленький фонарик, освещая узкий коридор. Мы прошли мимо кухни, знакомой до тошноты, мимо столовой, где я когда-то сидела, боясь поднять глаза от тарелки. Минули угол коридора, где я часто стояла наказанная. Дядя воспитывал меня по старинке. В угол ставил на колени на соль или на горох.

И вот он – коридор к кабинету. Массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой. Мой личный рубеж, который я никогда не смела переступать. Лев присел перед замком, снова повисла тишина, нарушаемая лишь слабым скрежетом металла. Минута, другая… щелчок, более громкий, чем у служебной двери. Лев медленно, беззвучно надавил на ручку, и дверь поползла внутрь.

Запах ударил в нос – дорогой табак, старые книги, власть. Кабинет. В слабом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели в шторах, я увидела знакомые очертания: огромный письменный стол, кожаные кресла, полки до потолка. И сейф, встроенный в стену. Лев жестом спросил: «Начинаем с него?»

Я заставила себя сделать шаг. Свет от его фонарика скользнул по письменному столу, мрачным портретам на стенах, массивному сейфу в углу. «Сейф – первое, что проверят», – вспомнила я свои же слова Максиму. Но дядя не был бы собой, если бы положил улику прямо в сейф. Это было бы слишком просто, слишком очевидно для него. Он любил сложности. Любил чувствовать себя умнее всех. Любил прятать вещи на виду.

Я медленно обошла комнату, вглядываясь в каждую деталь. Полки с книгами, большинство из которых, я знала, никогда не открывались. Шкатулки с безделушками… Нет. Слишком банально.

Мой взгляд упал на камин. На старую, потёртую кочергу в подставке. Я замерла. Воспоминание ударило, как обухом: мне лет десять, я случайно залетела в кабинет, убегая от домашней учительницы. Дядя стоял у камина, чиркал зажигалкой о каминную полку, а потом… потом его рука потянулась не к поленьям, а куда-то вбок, в темноту ниши. Он что-то там проверял, поправлял. И тогда я увидела в его глазах я злость. В тот день он наказал меня особенно строго. Мне пришлось стоять весь день на табуретке, без обеда и ужина, без возможности присесть и сходить в туалет.

Я подошла к камину, опустилась на колени. Фонарь выхватил из темноты внутреннюю стенку камина. Ничего. Потом я посветила вправо, в узкую щель между боковой стенкой камина и кладкой. И увидела. Едва заметный, заподлицо со старым кирпичом, маленький чёрный глазок – датчик. А под ним, на уровне двух кирпичей от пола, шероховатость. Я провела пальцами. Это была не кладка. Это была тонкая панель, искусно замаскированная.

– Здесь, – выдохнула я Льву.

Он присел рядом, с другим инструментом. Через несколько секунд раздался тихий щелчок и панель отъехала, открыв небольшую, но глубокую нишу. Внутри лежали папки, несколько толстых конвертов… и она. Потрёпанная кожаная записная книжка с потёртым корешком. Я узнала её сразу. Это был тот самый блокнот, в который папа что-то записывал вечерами, сидя в своём кресле.

Руки задрожали. Я осторожно вынула дневник. Гладкая кожа приятно холодила руку.

– Отлично, – кивнул Лев, уже начиная закрывать нишу. – Уходим.

Я крепко прижала находку к груди и развернулась к выходу. Лев уже был у двери. Он потянул на себя массивную бронзовую ручку.

Дверь не поддалась.

Он нахмурился, приложил больше силы. Ничего. Тишину разорвал резкий, громкий щелчок сверху, и дверь с лёгким шипением опустилась ещё на сантиметр, будто в неё вбили клинья. Одновременно с этим погас слабый индикатор на рации у Льва.