Чтение онлайн

Вот стол Фреда в обычном рабочем состоянии. В центре несколько раскрытых книг и стопка густо исписанных листов. Рядом возвышаются десятки толстых томов, пухлые картонные папки, разноцветные рулоны, сложенные карты, незаконченные рисунки. На одной из раскрытых книг лежит тяжелый костяной нож для разрезания бумаги, а густо исписанные листки прижимает старая оловянная чернильница с торчащим из нее пером. По всему видно: стол ждет хозяина и в эту ночь кровать не будет разобрана. Тусклое пламя свечи все же позволяет увидеть нам, чтo читает и пишет Фред. Пред нами книги, которые только что были в его руках. Они еще хранят их тепло. Это вольтеровский «Кандид» и «Путешествия Марко Поло», «Метаморфоза растений» Гёте и дневник Бонапарта, баллады Готфрида Бюргера и «О войне» Клаузевица. Раскрытые и сложенные рядом, они вызывают трепетное восхищение. Создается впечатление, что юноша читает их одновременно, что все пометки на полях он делает в одно и то же время. В действительности Фред читает внимательно, по строго определенному плану, отдавая должное каждой из книг. Пока «Кандид» и «Метаморфоза» только начаты, дневник и баллады дочитываются. Привычка читать различные книги одновременно будет присуща нашему герою на протяжении всей его жизни.

Стол Энгельса всегда будет местом породнения многих наук и искусств, неожиданных встреч непохожих друг на друга гениев – маленького, но богатого собрания человеческой мысли. Это не стол для ведения торговой переписки или для сочинения любовных писем. На нем нет фолиантов, печатей, красного сургуча, надушенной бумаги, конвертов с амурами. Здесь только книги, сложенные стопками, и каждый раскрытый том призван в помощь какой-то захватывающей и важной работе, какой-то идее. Здесь господствует дух – могучий, ненасытный дух человека, который жаждет собрать с древа познания все сладкие и горькие плоды бессмертного разума. Вот почему мы стоим у стола с чувством глубокого смущения и внезапно нахлынувшего восторга и преклонения.

Но книги не полностью «заполонили» стол Фреда. Дрожащее пламя свечи выделяет на нем белые, густо исписанные рукой юноши листы. Это его первые литературные опыты, первые поэтические творения, идущие от самого сердца. Стихи на древнегреческом языке, критические очерки о книгах Жан Поля или Виллибальда Алексиса, рассказы в духе Даниеля Дефо. В этих первых произведениях много очарования, фантазии, внутренней свободы. В них автор пытается уйти из мира детских представлений, в них гений делает свои первые шаги. Это сочинения, идущие больше от чувства, нежели от сознания, начальные движения души, которые не совершают, а лишь подготовляют широкое вторжение в мир прекрасного.

Но возьмем один из листов и посмотрим, что написано на нем. Вот, например, баллады Бюргера, с большим чернильным пятном посередине. В верхней части листа нарисован старинный испанский бриг с палящими пушками и пиратским знаменем на мачте. Под рисунком крупными готическими буквами написано: «Рассказ о морских разбойниках». Какая славная находка! Сами того не подозревая, мы напали на одно из первых литературных произведений Энгельса. На одно из тех его сочинений, которое зародилось в буйном мальчишеском воображении под сильным влиянием приключенческой литературы. Для иных биографов Фреда этот рассказ не более чем «чисто детский, беспомощный и непритязательный опыт», который «не входит» в заранее созданную ими схему образа…

В отличие от таких биографов, мы ценим и любим «найденный» нами рассказ, рассматриваем его как первую попытку войти в царство «большой литературы». Для нас это живой плод молодой натуры, рожденный под напором глубоких и чистых чувств, результат искреннего порыва души. Шпага, висящая на распятии, и три тома Фредерика Марриета, лежащие на одном из стульев, позволяют легко представить атмосферу, в которой написано это романтическое произведение. Наверняка ночи подряд комната автора была капитанской каютой, а белая штора на окне – парусом корабля. Наверняка здесь ревели морские бури, сверкали и звенели в руках бойцов шпаги и ломающийся мальчишеский голос выкрикивал английские команды и наивные сногсшибательные проклятия. Целые ночи воображаемый корабль с черным знаменем, развевающимся над сонным Вупперталем, плавал в поисках острова капитана Флинта, готовый вступить в самую отчаянную схватку. В этом рассказе весь юный Фридрих – со своей выдумкой и благородством, с желанием быть одновременно и бойцом, и писателем, человеком подвига и человеком чувства. В нем он проявил самого себя или, точнее, нашел частицу самого себя, давая простор фантазии и темпераменту. В этом произведении все пронизано неистребимым стремлением к свободе, байроновской мечтой о «вольном доме на волнах», страстью к активному самовыражению своего духа и состояния. Вот почему этот «совсем детский» рассказ, взволновавший нас, дает возможность еще лучше узнать артистическое сердце Фреда. Несомненно, это один из тех ценных документов, который интересует больше психолога, чем историка. Свидетельство того, что, прежде чем попасть в плен строгой Клио, Энгельс был уже пленником нежной Каллиопы…

Последнее подтверждают и другие листы, разбросанные на столе. На одном из них читаем заметки Фреда о литературном стиле Вольтера. На другом – план задуманной драмы в стихах. А на третьем обнаруживаем стихотворение Фридриха «Поединок Этеокла и Полиника», написанное на древнегреческом языке гомеровским гекзаметром…

Т-с-с-с… За дверью слышны шаги. Быстрые, энергичные. Это идет Фред. Наверное, ужин окончен, и юноша возвращается в свою комнату. Отточенное перо и раскрытые книги влекут его словно магнит…

Досадно! Но ничего не поделаешь. Придется задуть свечу и удалиться…

Мало с чем можно сравнить обыкновенную ученическую сумку вуппертальского школьника, сделанную из кожи, снабженную длинными ремнями и большой металлической застежкой. Обычно она бывает за плечами ученика, подобно солдатскому ранцу, набитая тетрадями, учебниками и многими самыми неожиданными, но крайне необходимыми ее владельцу предметами. По выражению доктора Клаузена, это настоящий вещевой склад, в котором наряду с атрибутами знаний можно найти щепотку табаку, пакетик сладостей, открытки с амурами, модные книги Генриха Клаурена и даже «шаловливые изображения» мадам Помпадур. Иногда этот переносный склад сбрасывается с ученических плеч, чтобы превратиться в сиденье, в ворота для крокета или, наконец, быть пущенным в ход в потасовке. Бывает, что к сумке прикрепляют крестики, иконки, амулеты, освященные корешки, которые при ходьбе постукивают друг о друга, звенят и гонят прочь злых духов от высокой ученической особы. Завидев такую сумку-часовню, вуппертальские бабки осеняют себя крестом, а ребятишки, бегущие следом с высунутыми языками, пытаются незаметно снять какую-либо из побрякушек. В отличие от «склада», переносная «часовня» не содержит ничего предосудительного или компрометирующего чистоту помыслов ученика. Вместо щепотки табаку и изображений мадам Помпадур здесь благовоспитанно покоится молитвенник с личной надписью отца Круммахера или одно из известных духовных сочинений Эрнста Вильгельма Гангстенберга. Такая сумка пахнет ладаном. Но чем бы она ни была – лотком коробейника или божьим домом, – все сумки вуппертальских учеников имеют что-то общее. Они всегда кажутся таинственными, содержат нечто любопытное и неожиданное. Каждая из них своего рода андерсеновский солдатский ранец. Посторонний, запуская в нее руку, не знает, что доведется извлечь оттуда – сокровище или рухлядь…

Наш Фред также имел свою вместительнейшую ученическую сумку. Пока он находился под сенью барменской школы, она напоминала «часовню» – была чопорной и звенящей, украшенной подобно седлу иерусалимского осла. Но едва ученик переступил порог королевской гимназии в Эльберфельде, его сумка приобрела вполне светский вид. С нее исчезли все поповские побрякушки. Эта перемена совпала со временем «первого освобождения», когда в руки Фридриха-младшего попала преданная анафеме книга Штрауса. Вначале Энгельс-отец был удивлен, а затем возмущен резкой метаморфозой ученической сумки. Но несмотря на неистовые взрывы гнева, он в конце концов «де-факто» признал эти изменения. Сын рос и становился все более независимым, упорным и настойчивым…

Сумка Фреда – это своеобразное повторение его комнаты в миниатюре, поднятой над землей и ежедневно путешествующей по длинным вуппертальским улицам. И здесь, как в ее большом прототипе, книги, бумаги, рисунки – атрибуты неуемной натуры юноши, его страстей, планов, привязанностей. Вряд ли есть другая ученическая сумка в Вуппертале, которая хранила бы что-либо более интересное, чем сумка нашего героя. Рядом с обычными ученическими предметами в ней лежали и такие редкие богатства, обладание которыми сделало бы честь самому образованному интеллигенту. Как само собой разумеющееся, в сумке (подобно комнате) соседствовали в общем-то непримиримые и по-своему поразительные вещи. Например, учебник богословия и «Декамерон», одна из драм Бюхнера и трактат Менцеля. Или – «Славный марш славных офицеров славного дюссельдорфского гарнизона» и… «Марсельеза».

Но зачем рассказывать нам? Не разумней ли предоставить слово одному из современников Фреда, кто лучше нас сможет поведать о содержимом описываемой сумки. Доктору Ханчке, например, у которого Энгельс квартирует уже несколько месяцев и кто единственный после Фридриха-старшего имеет право драть его за уши, когда сочтет это нужным. Сейчас профессор находится в своем домашнем кабинете, закутанный в халат, в комнатных туфлях и в вязаной шапочке. На дворе весна. Настольный календарь Ханчке показывает 1837 год.

– Какой дьявол внушил вам заинтересоваться сумкой моего квартиранта, господа?..

Сердитый голос Ханчке выражает всю гамму недоумения и удивления.

– Мы интересуемся всем, что связано с жизнью великого человека, господин доктор.

Учитель смущенно развел руками.

– Не ослышался ли я, господа? Вы называете младшего Фреда «великим человеком»…

– Но разве вы не знаете, что Фридрих Энгельс…

Ханчке захлебнулся от смеха. Затем недоверчиво оглядел нас.

– Оставьте шутки, любезные джентльмены. Могу ли узнать, откуда вы прибыли? Вид у вас не здешний…