Чтение онлайн

Фред лукаво улыбнулся:

– Тогда позвольте спросить вас: сколько талеров на вашем счету в банке?

Мистер Эрмен на мгновение задумался.

– Вопрос ваш не совсем тактичен, молодой человек, но, так как мы свои, я вам отвечу на него… Семьдесят пять тысяч талеров!

Сын фабриканта в упор посмотрел на Эрмена.

– Сожалею, мистер, но вы не обладаете английским умом!

– Как? – вспыхнул англичанин. – Что вы хотите этим сказать, дорогой?

Фред невозмутимо продолжал:

– Недостает ровно двадцати пяти тысяч талеров!

Эрмен вскочил словно ужаленный. Энгельс-старший строго посмотрел на сына. Юноша чуть склонил голову и совершенно серьезным тоном говорит:

– Папа, советую вам не подписывать письма, предлагаемого мистером Эрменом…

Накануне отец «конфисковал» старую книгу Рабенера. Фридрих отдавал ее с глазами, полными слез.

– На сей раз вы опоздали, отец, – с вызовом проговорил он тогда. – Мысли саксонца уже в моей голове…

Мысли саксонца!

Вот так начинает свою новую карьеру молодой господин Энгельс, карьеру торгового служащего фирмы «Эрмен и Энгельс»…

Зима 1838 года застала Фреда в комнате одной солидной барменской торговой конторы. Наш герой работал за третьим столом, позади большой изразцовой печки, в дальнем углу пыльной комнаты. Напротив него, у окна, – стол старой конторской крысы Бауэра, а правее – молодого и старательного Гутмайера. За спиной Фреда висит большая географическая карта Рейнской долины, а за Гутмайером – вид Манчестера. На печке шумит старинный железный чайник, а на столе Бауэра мурлычет четвертый обитатель комнаты – кот Фридл. Стоит январь, валит густой снег, поэтому в конторе тихо, сонно и мрачновато. Только перо Гутмайера как-то неприятно поскрипывает и заставляет кота время от времени открывать серый глаз. Бауэр, в отличие от его коллег, сидит недалеко от светлого проема окна, и в его обязанности входит сообщать обо всем, что происходит на улице. Вскинув очки высоко на лоб, старый архивариус не упускает из виду ничего и в деталях информирует сослуживцев о жизни на шумной барменской авеню. Обычно его «сводки» сопровождаются легкими язвительными замечаниями, что делает их занимательными и веселыми. «Внимание, господа, – интригующе начинает Бауэр, – по противоположной стороне улицы идет блаженный и божественный пастор Коль. Он укутан шарфом до самого носа, а уши забиты ватой. По всему видно, что его милость старается сберечь голос и слух, без которых не способен ни проклинать, ни подслушивать. Навстречу ему семенит наш неутомимый конкурент мистер Эрих. У него вся спина в снегу: видимо, он где-то упал. Этот господин словно резиновый мячик: падая, он тут же вскакивает… А вот и мадам Соварж. Остановилась у магазина Крауса. В мехах, разукрашенная, с какими-то свертками в руках. Ой, ой, господин Вюльфинг, тот самый поэт, что женился уже в третий раз, целует руку Соварж. Ах, как она смеется! Но погодите, на нашей стороне показался господин Биненбауэр, нотариус. Вот он вошел в контору Найдорфа. Наверняка старый грешник хочет продиктовать свое завещание. Бьюсь об заклад, что он оставит все публичному дому в Золингене. Ведь это он оттуда привел свою молодую дородную фрау… Ну и ну, а это кто?..» Нередко «информационные сводки» Бауэра прерывает медный голос входного звонка, извещающего о том, что в контору жалует клиент. При этом сигнале тревоги глаза архивариуса и его соседей впиваются в бумаги. В комнате слышно лишь посвистывание чайника да мурлыканье Фридла. А ужасное поскрипывание пера конечно же создает впечатление, будто Гутмайер еле управляется с работой…

Уже четыре месяца жизнь Фреда идет по новому, точно заведенному распорядку. Контора оказывается более строгим заведением, чем школа, и юноша изменил многим своим прежним привычкам. Теперь все его дни в точности похожи один на другой, с их банальными прогулками от дома до конторы и от конторы до дома, с одними и теми же нудными «repeter» одних и тех же обязанностей, одних и тех же дел. Он встает в шесть. Завтракает в семь. Приходит в контору в восемь. Работает до двенадцати. Обедает в час. С двух до шести опять в конторе. Порог своего дома переступает в семь. Ужинает в восемь. И разве только в девять может располагать собой – почитать книгу или навестить приятеля. Но этот страшный «перпетуум-мобиле» двигает не только его так называемым «полезным временем». Он, по сути, в основе и самой работы начинающего чиновника, где ничего не случается да и ничего не может случиться, где каждая конторская книга и каждая операция десятки лет служат одним и тем же целям. Обычно он начинает заниматься с зеленой книгой, затем переходит к синей, красной, желтой. Как говорит Бауэр, вначале танцует с почтой входящей, затем исходящей, а уже после этого с данными о движении цен, калькуляцией заказов, неоформленными договорами, начислением процентов и тому подобное. Здесь порядок важнее всего, и поэтому никто не имеет права изменить его или пренебречь им, усомниться в его справедливости. Здесь не театр и не литературный клуб и человек не должен страдать от однообразия и монотонности, а обязан просто работать – гнуть спину над столом и работать – терпеливо, молча, аккуратно. В этом отношении Гутмайер просто само совершенство. Однако страшное «repeter» преследует Фреда, к сожалению, даже на улице. Будучи учеником, он ходил по любым улицам, держался свободно и независимо, свистел так оглушительно или с такой силой ударял носком ботинка по консервной банке, что поднимал весь Вупперталь. Тогда он был одним из многих проказников, одним из сорванцов, которые как две капли воды походят друг на друга и которых никто не воспринимает всерьез. Теперь же он занимает совсем иное положение. Фридрих – чиновник, то есть солидный человек, и поэтому все «солидные» люди самым внимательным образом следят за его манерами и поведением, за тем, как он идет по улице. Теперь ежедневный маршрут юноши строго определен, и всякий раз он пересекает одни и те же перекрестки, идет по одним и тем же тротуарам. Отец давно придерживается этого маршрута и считает, что, повторяя его, сын будет замечен людьми. «Пусть всякий видит, мой мальчик, – говорит он, – что ты идешь по стопам своего отца». И Фред действительно следует по этим тяжким стопам, всегда выбирая правый тротуар – «тротуар своего отца», которым ходят все самые значительные личности округа. Каждое утро и каждый вечер он встречает одних и тех же людей, которым должен улыбаться и любезно говорить «Доброе утро» или «Добрый вечер». Утром первым встречается доктор Мюллер (с острой бородкой!), вторым – советник Штраус (зауряднейший слизняк!), третьим – банковский агент Рихтер (неудержимый хвастун!), четвертым – торговец Петтерссон (обладатель прямо-таки гигантского носа!), а после них – пастор Зандер, учитель фехтования Мозер, владелец страховой конторы Кюн, гувернантка Фридманов и, наконец, полицейский Аб, который стоит у входа в контору и доверительно сообщает: «Ничего не замечено, господин Энгельс!» Вечером порядок обратный – первым идет Аб, а последним – Мюллер. И так каждый день, без каких-либо изменений, точь-в-точь как на сцене. Все это однообразие, скудное чередование людей и событий угнетает молодую душу Фреда и заставляет его жить со стиснутыми зубами. Садясь за письменный стол в конторе, юноша наперед знает, что услышит и что увидит. Бауэр скажет: «Вчера к Зонборну наведались волки». Гутмайер ответит: «Сегодня и у нас будет один из них». И «волк» приходит точно в девять. Это господин Траубе, владелец ткацкой фабрики, который недоволен последней партией пряжи. К десяти в контору заходит отец. Он обычно берет на руки кота и спрашивает ласково: «Ну, Фридл, как идут дела фирмы, а?» За Фридла ответит старый Бауэр, который говорит фабриканту, что дела давно не шли так хорошо, как теперь. Со своей стороны Гутмайер отметит, что работать в такой солидной, с хорошей репутацией фирме, где чувствуется сильная рука господина, подлинное удовольствие. Отец бросит взгляд на сына, и Фред любезно, но сдержанно кивнет головой. Затем Энгельс-старший отдаст необходимые распоряжения и скажет, что отправляется на фабрику Траубе, чтобы разобраться «с этим сущим разбойником». Все стоя проводят его, после чего Бауэр повернется к окну и начнет свой «информационный бюллетень». Уже четыре месяца Фридрих участвует в этой однообразной и банальной игре, с кажущимся безразличием исполняя роль «солидного господина». Иногда такая жизнь настолько осточертевает ему, что он не выдерживает, вскакивает из-за стола, с ужасом смотрит на обоих своих коллег и громко, с оттенком досады и отчаяния спрашивает: «Как вы живете, господа, неужели не задыхаетесь в этой комнате?» Бауэр и Гутмайер с удивлением смотрят на него и искренне, вполне искренне возражают: «Но здесь воздуха достаточно и дышится отлично, господин Энгельс…» Фред устало машет рукой. Что взять с этих плутоватых, но скучнейших людей!

Порой молодой чиновник с грустью вспоминает прошлые школьные дни и мысленно сравнивает контору с классом. Как несхожи эти два помещения, в которых сталкиваются социальные и духовные конфликты Вупперталя. Если там, в классе, страсти проявляются открыто и мысли высказываются вслух, то здесь, в торговой конторе, все делается с осторожностью, обдуманно и строго. Если там каждый спор – это, по сути, сражение, бурное раскрытие знаний и характеров, то здесь – любезное воркование, учтивый обмен мнениями, расшаркивание друг перед другом. Если даже разговор заходит о сделках и торговле, класс перегораживают невидимые баррикады, над которыми развеваются знамена, он сотрясается от бушующего гнева или остроумия. Здесь же, в конторе, с равнодушием говорят даже о литературе и искусстве, никогда не повышают голоса, не отваживаются на рискованные выражения, не произносят запальчивых слов. В этом мрачном помещении, заполненном шкафами и конторскими столами с толстыми книгами и пыльными папками, не принято открыто проявлять свои чувства, давать простор мыслям и мечтам. Среди этих четырех серых стен господствует расчет – точный и хитрый торговый расчет, приносящий деньги и заставляющий человека довольно прищелкивать пальцами. Где-то могут создаваться книги, вестись жаркие споры, звонить колокола, падать головы. Все это совершенно не волнует контору, если дела ее идут хорошо. Она абсолютно безразлична ко всему, если конторские книги рапортуют, что товар продан и он требуется в еще большем количестве. Пусть где-то стреляют пушки, проносятся вихри перемен, важно, чтобы в ней было тепло и спокойно, скрипело перо Гутмайера, слышалось мурлыканье Фридла. Пряжа фирмы «Эрмен и Энгельс» идет нарасхват, и это главное. Фред поражен ледяным безразличием и обнаженным эгоизмом, господствующими в конторе. Попав в нее прямо с «площади» классной комнаты, он чувствует себя бесконечно одиноким и чужим, непригодным к здешнему образу жизни. Он лишен возможности вести интересные беседы, делиться своими мыслями. Все четыре месяца он только и слышит деловые разговоры о ценах на пряжу, о новых прядильных машинах, о торговом судоходстве по Рейну, о строительстве железной дороги Дюссельдорф – Эльберфельд, о таможенном соглашении с Голландией и Бельгией, о попытках нарушить кодекс Наполеона. Подобные «вечные темы» и составляют разговорный репертуар конторы, вполне удовлетворяя все ее интересы. Все остальное несущественно, и никто здесь не дает себе труда еще о чем-то волноваться, думать, переживать. Коммерческий расчет никогда не страдал от угрызений совести, и конторе не пристало заниматься всякими там «мелочами». Такова новая атмосфера, в которую попал наш Фред и которой он предпочел бы даже школу. Не потому, что там происходит нечто значительное, историческое, но там больше озона и свежести, электричества и напряжения, чаще скрещиваются сверкающие шпаги. Там все же человек может поспорить о Фрейлиграте или Бёрне, может пострадать за какую-то свою привязанность. Вот почему, когда Бауэр, увидев в окно идущих в школу ребят, с полуиздевкой сообщил, что «господа ученики отправились на пастбище», Фридрих поднял голову от бумаг и резко возразил: «Трава все же предпочтительней песка, милый старче!»

Постепенно между Фредом и конторой установились сложные, не совсем любезные и не вполне корректные отношения. Верная своей строгой, ограниченной природе, контора делала все возможное, чтобы покорить сердце молодого человека, подчинить его своим железным законам. Она не терпит ничего стороннего, непосредственно не относящегося к делу и поэтому сразу же ополчилась против юноши, стремясь вытравить из него все то, что держит его на расстоянии, пытаясь заставить его безропотно дышать ее застоявшимся воздухом. В первый же день ему назидательно сообщили, где оставлять калоши, куда вешать пальто, что в помещении не разрешается напевать песни, есть и читать книги. Затем ему предложили надеть сатиновые нарукавники. После этих предварительных замечаний Фреду были изложены со всей бюрократической важностью десять (почти библейских) заповедей, которые он должен исполнять, находясь на своем рабочем месте.

Первая. Будь бережливым: экономь чернила, бумагу и перья!

Вторая. Будь старательным: не делай помарок и не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня!

Третья. Будь энергичным: не уступай коллегам в делах и рвении!

Четвертая. Будь вежливым: встречай клиента стоя, с улыбкой!

Пятая. Будь предупредительным: не заставляй клиента скучать, тревожиться или испытывать неудобства!

Шестая. Будь хитрым: не давай клиенту повода задавать неугодные тебе вопросы!

Седьмая. Будь скрытным: нигде и ни с кем не говори о делах фирмы!

Восьмая. Будь осмотрительным: не верь демагогам, которые говорят от имени конкурентов или от имени рабочих!

Девятая. Будь покорным: не задирай носа перед хозяином и перед богом!

Десятая. Будь скромным: не требуй больше того, что получаешь!

Поначалу Фред не придавал серьезного значения заповедям («Будь бережливым!», «Будь старательным!»), но со временем, когда требования («Будь хитрым!», «Будь покорным!», «Будь скромным!») становились все более и более настойчивыми, в душе его поднялась огромная обида, закипели чувства гнева и возмущения. Вот, оказывается, чего хочет от него эта пыльная, грязная комната, важнейшей принадлежностью которой являются старые, со стершимися косточками счеты. Вот каким он должен стать, чтобы удостоиться ее признания и похвалы. Юноша нахмурился и прямо посмотрел в глаза конторе: «Не хотите ли вы, досточтимая фрау, чтобы я изменил себе, тоже стал вашей вещью, вашим рабом, вашим безликим и покорным винтиком?» Контора лукаво усмехнулась: «Посмотрите на своих коллег, и вы поймете, чего я от вас хочу, молодой человек. Хочу, чтобы вы были усердным, как Гутмайер, и бессердечным, как Бауэр. Хочу, чтобы все, что не относится к делам фирмы, вы выбросили из головы и целиком отдались бы моей работе. Я не нуждаюсь в поэтах и мыслителях. Мне нужен чиновник. И вы должны стать им!» Фред в ужасе зажал уши и громко закричал: «Но это чудовищно! Я никогда на это не соглашусь!» Комната поглотила его крик и холодно ответила: «Тогда я объявляю вам войну. Берегитесь!»

И тут началась тихая, незримая, ожесточенная война. Гутмайер, например, говорит Бауэру: «Сынок шефа работает спустя рукава, входящая почта еще не зарегистрирована…» Бауэр, в тон Гутмайеру, подхватывает: «Сынок хозяина работает нехотя, исходящая почта еще не отправлена…» И оба в один голос докладывают шефу: «Ваш милый сын, господин Энгельс, весьма старателен, но время от времени отвлекается на ненужные вещи…» Фабрикант тяжело вздыхает и, подойдя к столу Фреда, начинает рыться в ящиках. Под деловыми бумагами он обнаруживает раскрытые книги и тетради со стихами. На зеленом картоне наброски рисунков, карикатур, чертежи. На одной из накладных воспроизведен «тариф» Рабенера. Отец строго смотрит на сына, потом переводит взгляд на стоящую рядом доверху наполненную корзину для мусора. Фридрих вспомнил девятую заповедь: «Будь покорным: не задирай носа перед хозяином и перед богом!» Но война есть война. Он поднял голову и сказал отцу: «Разве контора потерпит убыток, если ее чиновники узнают, кто такой Иммерман, и прочтут его книги?» Гутмайер и Бауэр замерли словно статуи, слыша такую дерзость. Какое упрямство! Энгельс-старший взглянул на них краем глаза и резким тоном ответил: «Здесь ты не сын мой, а работник. Насколько мне известно, мои работники не интересуются никаким Иммерманом. Так ведь, Бауэр?» Старый плут вытянулся, словно гусар, и утвердительно кивнул головой. Фред понимает: контора собрала все свои силы и идет в наступление. И он начинает ежедневную, упорную, мужественную борьбу. Против каждого ее выпада или глупости юноша поднимает голос протеста и возмущения, обрушивает гнев своего сердца и разума. Против всякого ее лишенного смысла и логики бюрократического нововведения он организует и ведет бой, бешено сопротивляется. «Мадам Тю-тю», – с издевкой называет он контору. «Вы чудовище!» – кричит ей в лицо и изображает на папках и деловых книгах в виде старой толстой ведьмы, держащей на коленях Гутмайера и Бауэра. Сочиняет эпиграммы, памфлеты, эпитафии. Иногда она хватает эти маленькие смешные листки, но, так как не знает ни древнегреческого, ни латыни, беспомощно крутит их в руках и попусту теряет драгоценное для нее время, пытаясь с помощью словаря вникнуть в их смысл.

Фред знает: ничто так глубоко и болезненно не задевает конторы, как его ироническое обращение к клиентам. И он не упускает случая подтрунить над этими толстыми, потными господами, когда им приходится скреплять договоры и чеки своими подписями, которые они выводят крупными ученическими каракулями. Если Бауэр и Гутмайер рассыпаются перед ними в любезностях (как повелевают четвертая и пятая заповеди), то Фридрих принимает их сдержанно и предлагает им один из тех на первый взгляд невинных разговоров, который заставляет толстосумов таращить глаза и напрягать память в поисках необходимых слов и фраз. Прежде чем показать им образцы новых товаров, он как бы ненароком поинтересуется их мнением о новых работах господина Бека или господина Мендельсона-Бартольди и тем, что они думают о растущей популярности «Молодой Германии» и последних достижениях немецкой Мельпомены. Одни из них (те, которые выглядят поумнее) отвечают уклончиво, общими, ничего не значащими фразами, пересыпая их пустыми восклицаниями, вроде «О!», «Ах!», и спешат высказать сожаление, что не могут продолжить столь приятный разговор, так как их ждут совершенно неотложные дела. «Вы ведь знаете, господин Энгельс, – оправдываются они, – мы, торговцы, не принадлежим сами себе…» Другие же (которые кажутся поглупее), тупо уставившись в потолок, нечленораздельно бубнят о том, что, дескать, новые изделия Бека и Мендельсона-Бартольди не в состоянии конкурировать с прославленной фирмой «Эрмен и Энгельс», что фирма «Молодая Германия» им еще не известна, а эта самая, как он изволил выразиться, «Мельпомена» пока ничего достойного рынку не предложила. «Можете не беспокоиться, господин Энгельс, – уверяют эти, – ваша пряжа превосходна…» Каждый из таких «невинных» разговоров доставляет Фреду большое удовольствие и заставляет контору сжиматься от страха и собственного бессилия. Иногда молодой чиновник увлекается и заставляет какого-нибудь недалекого клиента с радостью «вспомнить» о своей «давнишней» встрече с господами Гомером или Донателло из Нижней Саксонии… О! Это уж слишком, и контора шипит на ухо юноше: «Запрещаю вам так бессовестно издеваться над моими клиентами!» Фред победоносно улыбается и лукаво отвечает: «Как видите, мадам, они не страдают от моих шуток. Они даже не понимают их. Кроме того, вы недооцениваете их умственные способности. Согласно „тарифу“ Готлиба Рабенера, это люди, обладающие „большим“, „проницательным“ и даже „английским“ умом. Разве это обстоятельство не подымает их в ваших глазах и не успокаивает вас?» В ответ контора угрожающе рычит и направляет господину шефу рапорт Гутмайера – Бауэра.