Чтение онлайн

— Служу младшим служащим в одной из петербургских канцелярий.

— Это какой же класс табели? Четырнадцатый?

— О нет, сударыня. — Матвей усмехнулся. — Этакая малая сошка вовсе чинов не имеет.

— Но вы же дворянин! Отчего прозябаете на столь незавидной службе?

— По нужде, сударыня. Отец мой был шестым ребёнком из хорошей, родовитой семьи. Кабы не указ государя Петра Алексеевича, запретившего делить родовые имения между наследниками, получил бы какие-никакие земли и жил вполне пристойно. А так после смерти деда всё отошло батюшкину старшему брату, моему дядьке. Он человек незлой, но скуповатый. И как родители померли, я и вовсе без средств к пропитанию остался, вот дядька меня и пристроил служить.

— Отчего же не в полк?

Матвей нахмурился. Рассказывать было стыдно, но в то же время говорилось с ней так легко, словно они были знакомы долгие годы…

— Я урод. Мне в полку не выжить.

Она с удивлением скользнула взглядом по широким плечам, сильным рукам и длинным ногам… Матвея этот осмотр позабавил и отчего-то взбудоражил. Он пояснил:

— С пяти лет головой маюсь. Сызмальства припадки были — замертво падал. Нынче в беспамятство не впадаю, но раз в два-три месяца в голове такая ломота, не то что воевать или маневрировать, даже есть и разговаривать не могу… Иной, по три дня не человек… Какая уж тут служба…

— Гемикрания[4]… — Фрау Феерман покачала головой. — К сожалению, болезнь эта не лечится. Бедный мальчик.

Она перегнулась через столик, чуть задев грудью кофейник, и легко погладила его по волосам.

Матвей замер не дыша. Касание было мимолётным, ласковым и, скорее, дружеским, нежели прелюдией к амурным утехам. Он зажмурился — так хотелось снова почувствовать это забытое, словно вернувшееся из далёкого детства, ощущение.

Кажется, она поняла — в глубине голубых глаз мелькнула тень сострадания. И вновь вместо стыда Матвей испытал непривычное, уютное спокойствие.

— Где же вы живёте?

— На квартире. Снимаю угол неподалёку от присутствия.

Он невольно помрачнел, бросив взгляд в окно.

— Вы торопитесь? Я задержала вас? Вам, должно быть, рано вставать?

— Да, мне пора. — Он поднялся.

Настроение мгновенно испортилось, и от мысли, что нужно возвращаться в свою конуру, шум, вонь, духоту, в плен к блудливой Василисе, захотелось немедленно повеситься.

— Благодарю вас, фрау Феерман. Кофий был чудесен. — Матвей поклонился и повернул в сторону двери.

Руки мягко коснулись плеч, скользнули по ним снизу вверх и зарылись в тёмные кудри. А когда он обернулся им навстречу, погладили по щеке.

— Ты хочешь остаться. — Пальцы легко тронули скулу, где наливался багрянцем свежий синяк. — А я не хочу, чтобы ты уходил.

Привстав на цыпочки, она легко коснулась губами его разбитой губы.

В голове, почему-то ставшей гулкой от пустоты, промелькнула заполошная мысль, что целоваться с разбитой губой будет неловко. Мелькнула, пометалась, в густеющем мраке и куда-то исчезла.

[4] старинное название мигрени от латинского hemicrania (гемикрания) — половина головы

Мягкими, неслышными шагами, тонувшими в ковре из опавших листьев, незаметно подкралась осень. Алексей, плотно занятый на службе, из Петербурга отлучиться не мог, но зато каждую неделю появлялся Данила с посланиями от князя и Лизы. Дважды приезжал сам Филипп.

Из писем и от князя Алексей знал, что Лиза чувствует себя неважно и много грустит. После скоропостижной смерти Сони все были так напуганы, что Пётр Матвеевич и Элен не спускали с неё глаз.

Филипп хотел на зиму перевезти всех в петербургский дом поближе к Алексею, чтобы Лиза не так тосковала. Но Либерцев настаивал, что до рождения ребёнка этого делать категорически не стоит. Дорога до столицы, хоть и не дальняя, тем не менее вполне могла спровоцировать преждевременные роды.

Алексей терзался страхами, по вечерам сочинял жене длинные письма, подробно описывая всё своё небогатое событиями житьё и без конца повторяя, как сильно её любит.

Владимир, со слов Филиппа, из усадьбы не выезжал. Филипп ездил к нему через день. Порой князю казалось, что тот тяготится этими визитами, но он упрямо продолжал ездить.

Сына Владимира и Сони окрестили Никитой, Филипп стал восприемником малыша. К ребёнку Владимир относился как-то непонятно. Первый шок от потрясения, которое он испытал, узнав, что сын жив, прошёл. И граф попеременно то впадал в тоску и часами лежал в кабинете, уткнувшись лицом в спинку дивана, то, словно очнувшись, днями просиживал в детской.

Как-то он с тоской признался Филиппу:

— Никак не могу отделаться от мысли, что, если бы не он, Соня была бы жива. Ничего не могу с собой поделать… У меня не получается любить его. Боюсь, это чувство умерло вместе с Соней, и я больше никого и никогда уж полюбить не смогу…

Сентябрь выдался промозглым и ветреным, часто сыпал мелкий, колючий дождь, всё вокруг гляделось серым, унылым. Отчего-то даже золото листвы казалось блёклым и грязным, точно заляпанным и покрытым пылью.

Лизе было тяжко. Она ужасно подурнела, лицо опухло, глаза превратились в узкие щёлки, а кожа вся покрылась гадкими коричневыми пятнами. Лиза даже радовалась, что служба не позволяет Алексею отлучаться из столицы, и он не видит её такой. Самочувствие тоже было так себе: болела спина, ноги отекали, а огромный живот, казалось, не давал дышать. Ночами она почти не спала, пытаясь пристроить непослушное отяжелевшее тело. Появления младенца ждали со дня на день.

Пётр Матвеевич осматривал её по нескольку раз в сутки, щупал пульс, через длинную трубку с огромным раструбом на конце слушал сердцебиение малыша. Элен, уставшая ездить взад-вперёд, окончательно перебралась в Торосово. Филипп тоже жил по большей части здесь.

Хотя Лизе было тяжело ходить, а на распухшие ноги лезли только валенки, Пётр Матвеевич настаивал на ежедневных прогулках. И каждое утро после завтрака Лиза покорно отправлялась вместе с Элен бродить по унылому осеннему саду.

В этот день на улице было как-то особенно мозгло и неуютно. Небо, низкое и серое, покрывали облака. В саду, цепляясь за голые мокрые ветки, висели мутные клочья тумана, так и не рассеявшегося с ночи. Быстро запыхавшись, Лиза присела на скамью под кряжистым мощным дубом. Теперь она часто на ней сидела — ходить далеко не хватало сил. Ржавые, жёсткие, точно жестяные, дубовые листья покрывали скамью и всё вокруг, ступать по ним было мягко, ровно по перине.

— Ты замёрзнешь. — Элен заботливо отёрла скамью, стряхнув лежавшие на ней влажные листья. — Сейчас я принесу что-нибудь, чтобы укрыть тебя.

И она быстро пошла в сторону дома. Лиза задумчиво глядела ей вслед. Сегодня её одолевали воспоминания. Память воскрешала события прошлого лета: Элен, с сияющими глазами бежавшую в беседку на свидание, Соню, относившую письма в дупло старого тополя у дороги… И даже будто бы мелькнула между деревьями грузная фигура гувернантки.

Лиза улыбнулась своим мыслям. Неужто это было всего только год назад?..