Чтение онлайн

На угощение писаря пришлось потратить почти всё жалование, но предприятие того стоило. Писарю Матвей представился подпрапорщиком Архангелогородского пехотного полка, мечтающим о красных гвардейских чулках.

— Эх, жаль нынче в гвардию из полевых полков не переводят, — посетовал Матвей, подливая Круглову водки.

— Отчего ж не переводят? — удивился тот. — Переводят. Не так часто, как при государе Петре Алексеиче, но случается. Ежели кому шибко надо, добиваются. У нас давеча в роту Михайлова поручик поступил из Нарвского пехотного, что в Смоленске квартирует. Так жаждал в гвардии служить, что добился-таки перевода, прошениями всю канцелярию полковую завалил, сказывают, до самого Миниха дошёл. Прибыл в столицу, а у нас вакансий не оказалось, так он заместо, чтоб в Смоленск воротиться, остался в чине капрала служить! Каково?!

— Поручик капралом? — приподнял брови Матвей, размышляя, как бы навести словоохотливого писаря на интересующий предмет. — Нешто правда?

— А то! Вся рота на этого Егупова, как на юрода смотрела.

Матвея бросило в жар. Он медленно отхлебнул из своего стакана, что с первого тоста стоял нетронутым, и осторожно произнёс:

— И как он? Служит?

— На хорошем счету. Вроде глядеть не на что — щуплый, тощий, а на маневрах лучше всех, что в стрельбе, что в фехтовании. Думаю, скоро наверстает своё в чинах и в прибытке окажется.

— А давно то было? Может, и мне перевестись удастся? — Матвей снова подлил писарю в кружку.

— Да в начале лета. Хотя мне не понять, к чему он в гвардию так рвался — у нас хлопцы в основном шумливые, то забиячат кого, то в карты дуются, то в кабаке бузят. А Егупов этот всё наособицу, ни с кем не якшается, в штосс не играет, вина не пьёт. Но не телок, иной так глянет, что не по себе делается, не взгляд — кенотаф[1] гранитный.

— Коли поручиком был, лет ему, верно, возле тридцати?

— Двадцать восемь, хотя на вид мальчишка мальчишкой, кабы не знал, сколько ему, на глаз больше двадцати не дал бы. Верно говорят, мелкая собака — до старости щенок.

[1] Кенотаф — памятник, считающийся надгробным, но находящийся там, где не содержатся останки покойного, своего рода символическая могила.

Вернувшись уже за полночь, Матвей к Маргарете подниматься не стал, ушёл к себе во флигель и в волнении заметался по домику, пытаясь собрать гудевшие в голове мысли.

Значит, Егупов служит в Преображенском полку только четвёртый месяц. А до того пребывал в Смоленске. В Петербурге же его никто не знал. Выглядит не по возрасту молодо, лет на двадцать. А Ладыженскому, между прочим, как раз двадцать летом должно было исполниться.

Матвей взъерошил вороные кудри. Эх, кабы найти кого-то, кто знал Егупова в Смоленске, да и предъявить ему загадочного капрала… В Нарвском пехотном полку служил его второй дядька — брат отца, Степан Васильевич. Но в столицу он не наезжает. Можно, конечно, написать письмо, выспросить про Егупова, да только толку в этом чуть. Ну ответит, что Егупов невысок ростом да рыж, это Матвей и сам знает. Вряд ли дядька ему портрет егуповский пришлёт… И идти то письмо по осенней распутице только до Смоленска больше месяца будет.

Впрочем, написать всё одно стоит, надо использовать любые возможные средства.

Почти силком он заставил себя лечь — от недосыпа могла разболеться голова, что нынче совсем уж некстати, — но возбуждение уснуть не давало, тело будто иголками покалывало, он ворочался на своём сундуке и задремал лишь под утро. На службу опоздал, получил заслуженную выволочку от Кононова, но почему-то даже не расстроился.

— Что-то ты, Матюха, опаздывать стал. Небось, всю ночь купчиху свою ублажал? — усмехнулся Прохор, оглядев его. — Больно вид у тебя томный. А глаза блестят.

— Съехал я от жабы этой, Прохор Петрович! — Матвей радостно улыбнулся.

— Да ну? Нешто отпустила? — удивился Прохор.

— Какое там! Сбежал, точно варнак[2] с этапа. Среди ночи, покуда спала, поклажу собрал и дёру.

Прохор хмыкнул недоверчиво, но одобрительно. На физиономии светилось насмешливое ехидство, ему явно хотелось продолжить исследование на тему Матвеевой личной жизни, однако, покосившись, на сидевшего за соседним столом Кононова, Прохор поморщился, будто от зубной хвори, и постно проговорил:

— Ладно, Матюха, давай за работу. Допросов нынче у нас не будет, зато надобно ответ в смоленскую губернскую канцелярию отписать. По вчерашнему доношению на купца Хлопова. Его высокопревосходительство велел, чтоб сами не расспрашивали, а за крепким караулом к нам везли. Да поторопись, надобно бумаги нынче же отправить.

— В Смоленск? — Матвей вскинулся.

— Ну да. В канцелярию генерал-губернатора.

— Прохор Петрович, а нельзя ли мне с нашей почтой канцелярской письмо дядьке отослать?

— Отошли. Бумажкой больше, бумажкой меньше — кому какая разница. Их, чай, не на вес возят.

[2] каторжник

Двадцать третьего октября Матвей снова опоздал на службу. С вечера после амурных утех, — сказал бы ему кто ещё полгода назад, что сие времяпрепровождение станет вызывать у него удовольствие, в морду бы дал — долго болтал с Маргаретой. Рассказывал о странном деле Ладыженского.

Буйные рыжие кудри, разметавшиеся по подушке, напомнили Матвею о несовпавшей примете, единственном противоречии, что не позволяло считать Егупова Ладыженским, и он посетовал на это.

— Говоришь, рыжий? — протянула та, задумчиво чертя пальчиком вензеля на его груди. — Есть такой порошок, который персидские женщины запаривают в горячей воде и наносят на волосы и ладони. Он придаёт шевелюре блеск и шелковистость, делает гуще и красивее, а если волосы светлые, окрашивает их в ярко-рыжий цвет…

Маргарета уж давно сладко посапывала, пристроив голову на его плече, а взбудораженный Матвей всё обдумывал историю с разных сторон. Утром служанка разбудила их на час позже обычного. Матвей подозревал, что таким манером вредная Марта пытается выдворить его из спальни своей госпожи. И куда только делась привычка просыпаться на рассвете?

Примчавшись на службу, красный и потный, как заезженная лошадь, Матвей готовился получить очередную головомойку. Однако его опоздания на сей раз никто не заметил. В конторе творилось нечто невообразимое — все тринадцать человек служащих оказались на месте. Но никто не работал — коллеги, сбившись в кучки, вполголоса что-то обсуждали. Быстро пристроив на гвоздь свою епанчу, Матвей подсел к Игнатию Чихачову.

— Что случилось?

— Ночью арестовали около двадцати человек гвардейских офицеров и унтеров. Все колодничьи избы заняли. Ушаков с ночи здесь, а сейчас совещается с князем Трубецким.