Чтение онлайн

Матвей бы и сам о нём ни за что не вспомнил, если бы не та сцена с обезображенным трупом в телеге.

В деле было описание внешности Алексея Ладыженского: рост пяти вершков[1], глаза синие, волосы сивые, телосложение деликатное.

Из примет к нынешнему капралу не подходил лишь цвет волос. Но на голову можно и парик надеть. Матвей, правда, никогда не видел, чтобы кто-то носил рыжий парик, но чем лукавый не шутит? С другой стороны, приметы были не бог весть какими редкими, людей, что под них подходили уж, наверное, в столице найдётся довольно. Надо подумать.

Давеча Матвей проводил загадочного преображенца до казарм и убедился, что тот действительно квартирует в полковой слободе.

[1] При описании роста было принято указывать количество вершков свыше двух аршин. При этом говорили обычно не «рост — два аршина и три вершка», а «рост — три вершка». В данном случае, рост Алексея составлял 162 см.

Сперва Матвей хотел рассказать о своих подозрениях Прохору Петровичу. Прохор дознаватель опытный, уж лет двадцать служит, да и портрет Ладыженского когда-то видел — а ну как вспомнит? Однако Маргарета отговорила. Как-то так получилось, что Матвей рассказал ей обо всём.

— Если ты окажешься прав и этот человек действительно беглый преступник, твой Прохор присвоит перед начальством все заслуги, и ты останешься не у дел, а если ошибаешься, то потом ему будет чем тебя попрекать. На твоём месте я бы попыталась узнать всё самостоятельно.

И Матвей понял, что она права. В нападках Кононова Прохор ему ничем не помог, хотя вполне мог бы вступиться за подручного перед Ушаковым. И сейчас, расскажи ему Матвей о странном капрале Егупове, Прохор, знамо дело, без труда установит, тот ли он, кем представляется. Случись удача обнаружить беглого преступника, Прохор своего не упустит. Тогда, может, и секретарём назначат его, а не Кононова. Положа руку на сердце, Прохор следователь куда более толковый, нежели его соперник. Если бы не та история с потерянным портретом, Кононову секретарская должность бы точно не светила.

И случись возможность реабилитироваться, было бы странно, если бы Прохор ею не воспользовался. Стало быть, Матвею ничего не достанется — все лавры получит Прохор. Нет, пожалуй, и впрямь не стоит ничего ему говорить…

Постепенно составился план действий. Он будет расследовать это дело сам. Проследит за Егуповым, и если подозрения подтвердятся и у него появятся улики, то пойдёт прямо к Ушакову и всё ему изложит. Тогда уж на вакантное место канцеляриста точно поставят его, а не Чихачова. А уж если окажется, что Игнатий выгораживал Ладыженского специально, то, может статься, и Кононов не станет секретарём[2].

Вышло, что единственным советчиком Матвея стала Маргарета. Бабой она была умной, слушать умела и всегда прозревала самую суть. Вот и вчера, едва он закончил свой путанный рассказ, задумчиво покачала головой:

— Тебе надобно вызнать, дружил ли твой Чихачов с этим Ладыженским. Может, он специально опознал того покойника, чтобы помочь своему приятелю?

— А слуга?

— Ты же сам говорил: слуга стар, к тому же был сильно напуган, он мог перепутать, особенно если у хозяина и впрямь имелась похожая отметина — в другом месте или иной формы…

[2] Родственники преступников, замешанных в политических преступлениях, автоматически считались соучастниками.

Через неделю стало известно, что царица при смерти.

Полк гудел, точно дупло, полное пчёл, в котором шуровал медведь. Ни экзерциции, ни караулы не могли отвлечь солдат. Да что там караулы! Даже риск оказаться на дыбе не мог остановить опасные разговоры. Стоило служивым оказаться в казармах, тотчас начиналось обсуждение. Всех волновал вопрос, кого назначат правителем до совершеннолетия наследника. Алексей старался в разговоры не мешаться, но слушал внимательно.

Как-то вечером к нему опять подошёл Грюнштейн. Как этому человеку удавалось оказываться в курсе всех событий и слухов, для Алексея оставалось тайной.

— Нынче у государыни случился новый приступ, медикус объявил, что надежды на исцеление нет. Сказывают, она духовную составила. И регентом при малолетнем императоре быть курляндцу…

Алексей по обыкновению ничего не сказал, но сидевший рядом Зубов возмутился:

— Брехня! Быть того не может, чтоб заместо принца Антона курляндского конюха поставили! Как это, при живом отце регентом станет сторонний человек, даже не сродник?

Слова его имели эффект детонатора: мгновенно вокруг зашумели, загомонили.

— А почему беспременно принц? Принцесса тоже может регентшей быть.

— Баба-то? Да кой от неё прок!

— Зато русская, а Антон немец!

— Она русская лишь наполовину и вовсе лютеранка!

— Чего брешешь! Православная она! Крестили её…

— Всё одно немка по отцу! Он, говорят, пьяница и дебошир знатный! Жёнку свою палкой побивал да так, что она от него сызнова в Россию сбежала. Как узнает, что внук евонный нынче амператор, тоже к нам заявится — вот помяните моё слово…

— Да кругом одни немцы! Хоть Анна, хоть Антон править станут, всё одно дышать не дадут.

— Вот кабы Елизавету Петровну на престол, глядишь, немцам-то такой воли б и не было, — беззвучно шепнул Алексею Пётр.

— Ну её-то точно регентшей не назначат, — так же тихо отозвался Алексей.

— Ей не регентшей, ей императрицей быть! — И Грюнштейн в упор взглянул ему в глаза.

В дверях показался молоденький прапорщик, нахмурился.

— Молчать, дурачьё! В холодную захотели?

Солдаты нехотя разошлись, но то там, то тут шелестел шепоток — волнующий всех разговор продолжался.

А на следующий день 17 октября, с дворцовой площади было объявлено, что императрица всероссийская, блаженной памяти Анна Иоанновна, отошла ко Господу, и был зачитан манифест о восхождении на престол Иоанна III[3] Антоновича, за малолетством коего страной надлежит управлять герцогу Курляндии и Семигалии Эрнсту Иоганну Бирону.

[3] В XVIII веке отсчёт вёлся от первого русского царя, Иоанна Грозного, считавшегося Иоанном I, позднее установилась традиция вести отсчёт от Ивана Калиты.

Первое, что выяснил Матвей, — Чихачов действительно учился вместе с Ладыженским и жил с ним в одной каморе. Больше того, они, как и подозревала проницательная умница Маргарета, были друзьями, вместе ходили в самоволку, а после исчезновения Ладыженского в апреле прошлого года Игнатий был спешно исключён из корпуса. Командование, опасаясь, что кадеты окажутся замешаны в деле о государственной измене, не хотело бросать тень на академию.

С Егуповым было сложнее. Чтобы не вызвать ненужных подозрений, расспрашивать о нём прямо Матвей не решился, зато свёл знакомство с полковым писарем Савелием Кругловым. Это оказалось несложно, Савелий любил выпить, а паче всего за чужой счёт.