Чтение онлайн

Интересно, где нынче Соня? После возвращения Лиза ни разу не видела её. Погруженная в свои ощущения, она мало замечала происходящее вокруг и только теперь вдруг вспомнила про бывшую горничную. Должно быть, тогда, год назад, матушка наказала её, отослала в деревню, а может, и замуж отдала. Нужно разыскать Соню и вернуть в дом!

— Доброго здоровья вам, барыня, — послышалось совсем рядом, и Лиза от неожиданности вздрогнула.

Неподалёку остановилась проходившая мимо кухарка.

— Здравствуй, Манефушка! — Лиза улыбнулась. — Рада видеть тебя.

Женщина низко поклонилась и повернулась, чтобы идти, но Лиза её остановила:

— Манефушка, ты не знаешь, где теперь Соня? Наша горничная. Я давно её не видела.

— Померла она, барыня, — тихо ответила кухарка и промокнула концом платка глаза, враз наполнившиеся слезами.

Лиза погрустнела.

— Отчего?

— Ребёночка рожала.

Лиза вздрогнула:

— Как? Она замуж вышла?

— Кабы так… — Манефа перекрестилась. — Кабы замуж, может, и разродилась бы… А так, наказал её Господь за любодейство. Говорила я ей: погубит он тебя, девка! Да куда там! Разве слушала она меня… Такая любовь у ней была…

— Погоди. — Лиза ничего не поняла из невнятного бормотания, — Соню кто-то соблазнил и бросил?

— С барином она спуталась, — со вздохом пояснила Манефа. — С тем, что из Ожогина. Барыня наша, Царство ей Небесное, замуж за Парфена её отдать хотела, так граф тот прямо из-под венца её и увёз. У себя поселил, она у него, сказывали, барыней жила. Ребёночка прижила, а как рожать стала, так и прибрал её Господь…

— Давно это случилось? — онемевшими губами прошелестела Лиза.

— Да Успенским постом, сразу, как барыню схоронили. Я на отпевание ходила.

— А что ребёнок? Тоже умер?

— Жив мальчишечка. Граф его к себе забрал, говорят, нянек приставил, барчонком растит.

Манефа ушла, а Лиза всё сидела, будто в столбняке. Вернулась Элен с огромным пуховым платком, заботливо укутала её.

— Что с тобой? — Элен заметила её состояние не сразу.

— Ты знала, что Соня умерла?

Элен взглянула испуганно и быстро отвела глаза.

— Знала. Я на похоронах была.

— Отчего мне не рассказали?!

— Расстраивать не хотели. Мы боимся за тебя… — Элен обняла Лизу за плечи, но та вывернулась из объятий и поднялась.

— Почему вы всё время решаете за меня, что мне надобно знать, а чего нет?! — закричала она. — Что ещё вы от меня таите? Я Алёшу два месяца не видела. Может, с ним тоже что-нибудь стряслось, а вы не говорите?!

Она вдруг охнула, согнулась и ухватилась руками за живот. Сильная, резкая боль словно скрутила всю нижнюю часть тела.

— Что такое, Лиза?! — Элен подхватила её под руку.

— Больно… — прошептала Лиза, чувствуя, как мелкие капельки пота выступили на лбу. — Там…

— Идём. — Элен обняла её за талию. — Потихонечку… Малыми шажочками…

Лиза, постояв, сделала несколько шагов. Боль отпустила так же внезапно, как и прихватила. Но не успели они дойти до крыльца, как боль накатила снова. От неё перехватило дух и потемнело в глазах.

— Елечка… — прошептала Лиза, хватая ртом воздух, — а если я тоже? Как Соня… За грехи…

Пробуждение в чужой постели всегда приносило Матвею мучения. Обнаружив себя рядом с Василисой, он испытывал чувство острого омерзения и к себе, и к отвратительной жирной бабе, лежащей рядом. Порой впечатление было таким острым, что он с трудом сдерживал рвоту.

Иначе оказалось сегодня. Проснувшись по многолетней привычке на рассвете, он рассматривал в серебристом утреннем сумраке спавшую рядом женщину. Ничего отвратительного ни в ней, ни в том, что между ними произошло, не было. А было хорошо и спокойно, и сердце Матвея вдруг затопила пронзительная благодарность.

Несмотря на совершенную неискушённость, даром, что детина двадцатитрёхлетний, Матвей понимал, что любви к фрау Феерман не испытывает. Он вообще не знал этого чувства применительно к женщинам.

Лишь однажды, четыре года назад, его посетило нечто похожее на влюблённость. Тогда, вскоре после смерти отца, дядька Афанасий повёз Матвея в гости к своей двоюродной сестре. Видно, надеялся пробудить в родственнице участие к его судьбе.

Не пробудил. Дама была холодна и через пару дней фактически выставила обоих вон. Но за эти два дня Матвей успел влюбиться в её дочь, свою троюродную сестру. В этом чувстве, что он хранил в душе, как иные хранят засушенные розы между страницами любимых книг, было больше романтических мечтаний, чем действительных воспоминаний о строгой большеглазой барышне, с которой тогда познакомился. Но всё же от воспоминаний о ней всякий раз сладко сжималось в груди.

Фрау Феерман завозилась, открыла глаза и по-кошачьи потянулась.

— Давно не спишь?

— Доброе утро, фрау Феерман…

— О боже… — Она закатила глаза. — Маргарета! «Фрау Феерман» я буду, когда сюда войдёт фрау Шефер — моя соседка и главная здешняя сплетница.

Она откинула край перины и легко вскочила, нисколько не смущаясь наготой. Поймав его взгляд, расхохоталась.

— Матис, у тебя вид монашки, увидевшей беса-искусителя.

У Матвея запылали уши.

Накинув на плечи атласный шлафрок, она схватила со столика колокольчик и позвонила. Дверь открылась почти сразу и вошла давешняя служанка, кажется, она подслушивала в коридоре. Матвей невольно натянул перину до подбородка.

— Подай топфен, маковый пирог и кофе, — велела Маргарета, будто никакого Матвея рядом не было.

Горничная выслушала с постным видом и удалилась, бросив напоследок неодобрительный взгляд в сторону полускрытого ширмой алькова.

— Кажется, я ей не нравлюсь… — пробормотал Матвей, поспешно одеваясь.

— Разумеется, — фыркнула Маргарета. Она сидела возле зеркала, быстро и ловко укладывала волосы в затейливую причёску. — Её приставил ко мне Карл Бирон, мой официальный амант[1]. И Марта почитает себя обязанной блюсти его авантаж.

Ну конечно! Вот откуда ему известна её фамилия. Фрау Феерман — метресса старшего брата Курляндского герцога.

— У вас… то есть у тебя не будет неприятностей? Из-за меня…

— Думаю, нет. Карл не ревнив. Любовница ему вообще не нужна. Такая натура. Ему бы на коня и с саблей в бой. А женщины… Если только в качестве военного трофея в захваченном городе, в дыму, в пыли и хорошо бы, не слезая с лошади. Он бывает у меня раз в месяц, и мне всякий раз приходится ему объяснять, что он не крепость штурмует.