Чтение онлайн

— А у нас, Матюха, нынче работы будет цельный обоз. Да такой, что отродясь не видали…

Прохор пошарил в ящике стола, вытащил ключ и встал.

— Чаю, в Москву ехать придётся, в архив. Шутка ли, столько дел перелопатить надобно…

Матвей ничего не понял. Куда ехать, зачем? Чего лопатить? Что за работа? Однако по опыту знал: когда Прохор не в духе, с расспросами лучше не приставать — только молчать и внимательно слушать. Отсутствие интереса действовало на начальника, как звук балалайки на учёного медведя — вроде и неохота плясать, а лапы сами двигаются.

Словно подтверждая его мысли, Прохор зыркнул исподлобья и свирепо стукнул крышкой медной чернильницы.

— Ну, чего молчишь, бровями дёргаешь? Говорю вот — не знаю, как справляться станем… Благоверная государыня княгиня повелела в честь своего регентства амнистию учинить, особливо по первым двум пунктам кто осуждён был. Сыскать, и кто жив, из Сибири да монастырей воротить… Так что айда в архив — в первую голову посмотрим, какие там дела есть, что в Москву не отправили…

Остаток дня провели в местном архиве — одном из казематов Иоанновского равелина, где хранились недавние и самые важные дела. Только тут Матвей понял, что ввергло Прохора Петровича в такую досаду — милосердное повеление великой княгини представлялось почти невыполнимым. Ибо чуть не половина приговоров содержала формулировку: «Послать осуждённого в отдалённый Сибирской губернии острог, где содержать под крепким караулом, а дабы о нём никому известно не было, то имя и фамилию ему переменить». И не указывалось ни место, где содержался несчастный, ни его новое имя.

Заваленный горой пыльных, мелко исписанных бумаг, о своём намерении поговорить с Ушаковым Матвей вспомнил лишь поздно вечером. Впрочем, Андрей Иванович в присутствии так и не появился.

«Ладно, — подумал Матвей, — завтра доложу…»

Однако ни на следующий день, ни позже Ушаков в канцелярию не являлся, проводя дни в Шлиссельбурге в обществе опального герцога.

— Бирон арестован?! — Филипп вытаращил на Алексея глаза.

— Прошлой ночью. Арестован и отправлен в Шлиссельбургскую крепость. Теперь правительницей и регентом при малолетнем императоре — Анна Леопольдовна, герцогиня Брауншвейгская.

— Вот это новость! За неё стоит выпить!

Филипп достал бутылку и налил в бокалы темно-рубиновую жидкость. Они чокнулись, Алексей пригубил вино.

— Но как? — Глаза Филиппа блестели. — После назначения его регентом, я полагал, он ещё много лет будет прыщом на гузне у всей России торчать.

— Бирон сам виноват — зарвался. Он и всегда-то замашлив был: без подношения на просителя и не взглянет, а нынче и вовсе решил, что стал царём всероссийским и ему всё дозволено. Говорят, на Анну с Антоном, как на холопов орал, только что по щекам не лупил. И при всяком случае грозился, что вышлет их в Брауншвейг. Этак себя держать можно, коли у тебя приверженцев легион. У Бирона же кроме лизоруков, что вокруг лестились, никого. Ни в армии, ни в гвардии. Даже измайловцы[2] — и те против него, даром, что через одного курляндцы. Так что Миних легко всё провернул. Говорят, охрана бироновская к нему едва не с лобзаниями кинулась, когда они в дом к герцогу пожаловали.

— И что теперь?

— Бирон в крепости. Ждёт суда. Памятуя об участи Артемия Волынского[3] и его конфидентов, полагаю, многие слёзы Бирону сполна отольются.

— А ты? — Филипп быстро взглянул на Алексея.

— Я? Я присягал нынче Анне Леопольдовне. Знаешь, не оставляет меня мысль, что теперь я стану клятвопреступником. — Алексей вздохнул.

— Но ты ведь и прежде присягу преступал, и тебя это не смущало. Ты же присягал в своё время Анне Иоанновне? И Бирону…

— Анне я не присягал. Я же так и не аттестовался в академии. Соответственно, ни чина не было, ни присяги. А Бирону… тут меня совесть и вовсе не мучила. Кабы не Анна с Бироном и их порядки, не оказался бы я тем, кем теперь являюсь… А младенец Иоанн и герцогиня Анна мне никакого зла не сделали…

— Значит, ты не оставил всё ж таки свои крамольные устремления?

— Я между двух огней, Филипп… — Алексей тяжело вздохнул. — С одной стороны, новая власть меня ничем пока не обидела. Возможно, если Анне челобитную подать, всё и так разрешится. Говорят, она мягкохарактерна и благосердна… А с другой… Мне небезразлично, что станется с Елизаветой Петровной… коли ей будет грозить опасность, я не смогу блюсти нейтралитетство. Я обязан жизнью Алексею Розуму. При дворе его зовут Разумовским, верно, считается, что этак благозвучнее. Знаешь, — Алексей смутился, стесняясь собственной сентиментальности, — он её очень любит. Не надышится прямо. И я обязан сделать всё, что в моих скромных силах, чтобы она не угодила в беду… Это мой долг благодарности.

Тут Алексей вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Позабыл совсем… — Он расстегнул ворот камзола, вытянул из-за пазухи немного смятую бумагу и протянул Филиппу.

— Что это? — удивился тот.

— Прочти.

Филипп аккуратно развернул бумагу и поднёс к свече. Напряжённо вглядываясь в витиевато выписанные строчки, он пробежал их глазами и поднял на Алексея удивлённый взгляд. Алексей поморщился.

— «За блудное житие»… Каково, а? И это пишет дама, которая сама столько лет, не смущаясь, у всех на виду с амантом прожила. Из Курляндии его за собой притащила… Да не просто блудно, невенчанная, а любодейно. У Бирона-то супруга имеется…

— Откуда это у тебя?

— Украл. — Алексей невольно улыбнулся изумлению, отразившемуся в лице друга. — Пробрался вчера ночью в кабинет Бирона, залез к нему в бюро и украл.

— Зачем? Его же арестовали… — Князь ещё раз перечёл бумагу.

— Ну, во-первых, когда я в бюро шарил, ещё неясно было, чем закончится демарш Миниха. Да и что, собственно, он затеял — тоже. Я лишь смутно догадывался, о чём вся эта канитель. Кроме того, охрана герцога, вместо того чтобы примкнуть к фельдмаршалу, могла тревогу поднять, и переворот бы провалился. А во-вторых, неизвестно, как те, кто будет нынче у власти, распорядились бы сим документом, попади он им в руки.

— И что ты намерен с этим делать? — Филипп осторожно, точно боясь испачкаться, положил бумагу на стол.

— У тебя есть место, куда можно было бы это спрятать? — спросил Алексей тихо.

— Есть. Как раз на днях я решил перебрать книги в батюшкиной библиотеке и совершенно случайно отыскал очень хитро сделанный тайник.

— Можешь схоронить покуда у себя?

— Могу, конечно. Только зачем? Сожги его, да и дело с концом…

— Не знаю почему, должно быть, это глупо, но считаю, что сжечь его может только сама цесаревна.

— Тогда отчего бы тебе не отдать эту бумагу ей? Ты же бываешь у неё в доме…

— Кабы я был теперь в Петербурге, именно так бы и поступил. Собственно, я и собирался в тот же день сходить в Смольный дворец и отдать бумагу. Но тут нас отправили на площадь, присягать, а потом объявили выходной, я бросился сюда и обо всём позабыл. Боюсь держать указ при себе, понимаешь? А вдруг по дороге в Петербург со мной что-то случится и он попадёт в чужие руки? После того, что приключилось зимой, я теперь постоянно об этом думаю… Раз так необдумчиво притащил его сюда, пусть уж покуда полежит в надёжном месте, где точно никто не сможет воспользоваться им в дурных целях.

— Хорошо. — Князь пожал плечами. — Раз ты полагаешь, что этак лучше, завтра вместе отвезём его в батюшкин тайник.

[2] Служащие Измайловского гвардейского полка, созданного Анной Иоанновной в противовес «старым» гвардейский полкам — Семёновскому и Преображенскому. В основном полк состоял из иностранцев.

[3] Российский государственный деятель, дипломат, попавший в опалу в результате интриг Бирона и казнённый в 1740 году.

Двух дней на то, чтобы собраться и приготовить всё к переезду, не хватило. Лиза и в особенности Элен развернули действия, схожие по масштабам с подготовкой к военной кампании, и обоз получился нешуточным. Отпуск у Алексея кончался, и он вынужден был возвращаться в столицу один.