Чтение онлайн

И Егупов отправился вслед за незнакомцем. Пройдя саженей сто, они вместе уселись в карету.

Хмурый ноябрьский день напоминал вечер уже с самого утра, а после полудня и вовсе подёрнулся мутными сумерками. Пользуясь мглой и наползавшим с Невы туманом, Матвей, долго не размышляя, пристроился на запятках. Интересно, что это у Егупова за знакомец такой — при собственном экипаже, а виду простецкого?

О чём говорили в карете, Матвей, само собой, не услышал — колымага скрипела не хуже крестьянской телеги, на кочках сотрясалась так, что только держись, чтобы не свалиться. Однако домчали с ветерком, от которого Матвей в своём зипунке совсем задрог.

Заметив, что возница замедлил ход, он незаметно соскочил с запяток и побрёл неровной походкой подгулявшего мастерового. Карета остановилась возле большого богатого дома. Егупов и его спутник вышли, поднялись на крыльцо и скрылись в сенях.

Матвей заозирался — место было незнакомое, да и туман из соумышленника, укрывавшего его на запятках, превратился в противника, что теперь скрывал от Матвея окрестности.

— Слышь, мил человек, заблукал я… — обратился Матвей к проходившему мимо мужику. — Куда меня черти заволокли, не подскажешь?

— Смольный двор здесь, — отозвался старик-прохожий. — А это Девичий дворец государыни Елисавет Петровны.

В начале ноября пришёл ответ из Смоленска.

Дядька Степан писал, что Егупова знает прекрасно и что переводу Павла Ивановича в Петербург радовался весь Нарвский полк, поскольку более неудобного офицера в нём не было. Кроме заносчивости и мелочности Егупов славился редким для тихой гарнизонной жизни разгулом: то карты, то дуэли, то пьяный дебош с непотребными девками. О нём ходили скандальные слухи, что картёжная Фортуна любит его небескорыстно — якобы поручик обладал на редкость искусными пальцами.

Вместе с тем был он человеком отчаянной храбрости и во время турецкой кампании не раз проявлял отменное геройство. Многие в полку были обязаны ему жизнью. Так что прошение о переводе командующий, полковник фон Каркетель, подписал, крестясь двумя руками — одной на лютеранский манер, другой — по-православному.

Отложив письмо, Матвей улыбнулся. Не зря беспокоил родственника. Вот, пожалуй, картинка и сложилась. Вся, полностью. Теперь можно и к Ушакову на доклад. Пора.

Что ж, вот завтра прямо с утра он к нему и отправится.

Незаметно подступил ноябрь. Филипп писал, что к декабрю планирует привезти всех в столицу, и Алексей буквально считал дни до встречи. Впрочем, дни те летели, как осенние листья на ветру.

В ночь с седьмого на восьмое ноября Алексей в паре с Зубовым, как обычно, стоял на карауле в Зимнем дворце.

С вечера в казармах наблюдалась непривычная ажитация — вдруг пожаловал сам фельдмаршал. Поприветствовав солдат традиционным вопросом: «Как служится, орлы?», Миних вместе с адъютантом проследовал в сопровождении всего командного состава в обер-офицерский двор.

Узнать, что произошло, Алексею не довелось, поскольку пора было заступать в караул. Сегодня их с Зубовым пост располагался у подножия парадной лестницы. С вечера всё было, как обычно, но около двух часов ночи вдруг началось странное. Сперва мимо пробежал поручик Чирков, командовавший в этот день караулом, и вскоре во дворец вошёл Миних. За ним адъютант и несколько офицеров. Алексей с удивлением заметил, что это были офицеры, не занятые нынче в охране дворца. Быстро и ни на кого не глядя, фельдмаршал проследовал в сторону личных покоев императора и его родителей. Очень бледный Чирков шагал следом.

Прошло минут десять, и мимо поста вновь пробежал начальник караула — от обычной его вальяжности не осталось и следа. А после случилось нечто уж и вовсе несообразное: все караульные офицеры следом за Чирковым потрусили в направлении императорской спальни. Алексей с Никитой встревоженно переглянулись.

Минуло ещё с четверть часа. Со стороны внутренних покоев слышались неясный шум и неразличимые голоса. И вдруг раздался дружный рёв: «Да здравствует император! Виват!», и по дворцу со всех сторон зазвучали быстрые шаги.

Стоявшие у лестницы Ладыженский и Зубов с возрастающим изумлением наблюдали, как отовсюду к дверям спешат офицеры в сопровождении снятых с караула гвардейцев. Толпа вывалила на улицу. Одним из последних мимо пробежал сам Миних. Несмотря на неюные лета, двигался фельдмаршал легко и стремительно. Уже пройдя мимо, он вдруг обернулся, окинул внимательным и, как показалось Алексею, оценивающим взглядом, его и Зубова и обратился к Никите:

— Кто таков?

— Рядовой Преображенского полка Никита Зубов! — отрапортовал тот, браво тараща глаза.

— Следуйте за мной. А вы, — приказал он Алексею, — оставайтесь на посту.

И торопливо зашагал к выходу. Зубов, на секунду замешкавшись, бросился догонять графа — шаг у главнокомандующего был широкий.

Через пару минут во дворце воцарилась тревожная тишина.

Некоторое время Алексей стоял на положенном месте, напряжённо размышляя, а потом, вдруг решившись, быстро и неслышно взбежал вверх по лестнице. Наверху он свернул не в сторону покоев императора и Брауншвейгской фамилии, а в противоположную — туда, где располагалась присутственная часть.

Неслышно продвигаясь по коридору, тускло освещённому светом редких канделябров, Алексей осторожно вглядывался в густую темноту. На привычных местах возле посольского зала и приёмной регента никого не было. Караулы у входа были сняты.

Под торопливый стук собственного сердца Алексей потянул тяжёлую дверь и скользнул в приёмную. Здесь было холодно, как в склепе. Хмурый мрак ноябрьской ночи почти не позволял различать очертания окружавших предметов, и он двигался очень осторожно, боясь чего-нибудь опрокинуть, загрохотать.

Нащупав бронзовый шандал, Алексей достал огниво. Окоченевшие пальцы не слушались, искра не выбивалась. Наконец, с десятой, должно быть, попытки ему удалось зажечь свечу. Алексей огляделся. По стенам метались пугливые тени, и лица с портретов смотрели подозрительно и враждебно.

Он подошёл к огромному бюро, богато инкрустированному перламутром и чёрным деревом. Поставил подсвечник так, чтобы свет падал в нужном направлении, и стал один за другим выдвигать ящики. Перебирал бумаги, всматривался в витиеватые росчерки — не то, снова не то…