Чтение онлайн

Когда вышли из залы, Мавра, привстав на цыпочки, шепнула в самое ухо, словно в пустом коридоре кто-то мог подслушать:

— Вас хочет видеть Елизавета Петровна.

Пышный бюст вскользь коснулся локтя, а ухо и щеку обдало тёплым дыханием. Чуть отстранившись, Алексей молча поклонился.

— Вас не назовёшь болтливым человеком, — усмехнулась дама и сделала знак идти следом.

Комната была огромной, но какой-то неуютной, в ней стоял затхлый дух, словно в чулане, и Алексей даже не понял, что это за помещение — будуар, кабинет, библиотека? Елизавета сидела в кресле возле бюро — должно быть, всё же кабинет, — перед ней горела свеча, озарявшая лицо с одной стороны, другая половина тонула во мраке, отчего то казалось не живым, а плоским, словно на портрете. Вопреки обыкновению, цесаревна не повернулась навстречу, не поприветствовала с обычной чарующей улыбкой, лишь небрежно кивнула на стоявший напротив стул. Лицо её было мрачным.

— Садитесь же! — нетерпеливо велела Елизавета Петровна, когда Алексей замялся в нерешительности. Голос прозвучал резко и был вовсе не похож на обычный её нежный переливчатый тембр.

Алексей присел.

— Алексей Фёдорович, мне нужна ваша помощь.

— Весь к услугам Вашего Высочества.

Она даже не взглянула, только поморщилась, словно услышала не слишком изысканный комплимент, и досадливо взмахнула рукой, призывая молчать.

— Так случилось, что, кроме вас, мне не к кому обратиться. — Наконец, она повернулась и взглянула прямо. Брови сошлись над переносьем сердитыми косыми штрихами, пухлые губы, что очаровывали нежностью изгибов, сжались в жёсткую прямую линию.

На сей раз Алексей удержался от вопросов и заверений, лишь чуть склонил голову, показывая, что внимательно слушает.

— Среди моих близких… самых близких людей завёлся предатель-доносчик. Третьего дня Тайная канцелярия арестовала регента моей капеллы, а вчера генерал Ушаков лично явился к нам и допросил, правда, не в крепости, а в этой комнате Мавру Егоровну. И всё из-за того, что кто-то из присутствовавших на спектакле донёс, что пиеса была весьма смелого содержания, с аллегорическими намёками на нынешние власти.

— Пиеса? — Алексей ничего не понял: что за пьеса и причём тут вообще театр.

— Вы в моём доме человек новый, да и бываете у нас нечасто, а посему в сих лицедействах ещё не участвовали. У нас есть свой домашний театр. Несколько дней назад мы играли новую пиесу, весьма колкую, и кто-то из моих друзей донёс о том Ушакову.

— Отчего вы решили, Ваше Высочество, что доносчик из гостей и ваших близких, а не из прислуги?

Сбоку колыхнулась тень, и из темноты выступила Мавра, про которую Алексей уже забыл.

— Мы ставим пиесы. Для очень узкого круга самых близких наших друзей. Я пишу либретто, Шварц и Петров — это тот самый регент, коего арестовали, — музыку. Мы сами же в них и играем. На эти спектакли не допускается никто посторонний, даже прислуга — мы все делаем сами, и декорации ставим, и в костюмы облачаемся. На той постановке, из-за которой начался весь этот кавардак, присутствовали двадцать человек. Причём четверо удостоились такой чести впервые.

— Мавра считает, что Иуда — один из этих четверых, — вновь подала голос Елизавета, — но, к сожалению, я понимаю, что вполне уверенной могу быть только в троих из присутствовавших — в Мавре, в Алексее Григорьевиче и в себе самой.

— И чем я могу помочь, Вашему Высочеству?

— Я хочу, чтобы вы поочерёдно проследили за каждым из этих новеньких. Я стану затевать при них какой-нибудь двусмысленный разговор, а вам надо будет выяснить, не бросится ли кто докладывать о том Ушакову.

— Я постараюсь, Ваше Высочество.

— Вы конечно, понимаете, что никому рассказывать об этом разговоре нельзя. Даже Алексею Григорьевичу.

— Но вы же говорили, что уверены в нём?

— Я уверена в его верности мне, но, к сожалению, не могу быть уверена в его умении хранить секреты, особенно во хмелю.

— Я понял, Ваше Высочество.

— Это не единственная жертва, которая от вас потребуется. Знаю, вы человек серьёзный, не вертопрах, не юбочник, к тому же у вас семья… То, о чём хочу попросить, потребует изрядного лицедейства. Словом, вы будете должны изображать перед всеми, что влюблены в мою Мавру.

Алексей изумился.

— К чему сие, Ваше Высочество?

— За моим домом постоянно следят люди Ушакова, да и из прислуги многие от него пенсион получают, ежели вы станете чаще появляться у меня, это тут же вызовет ненужные подозрения. Но коли шпионы убедятся, что интерес у вас в этом доме амурный, на вас вовсе перестанут обращать внимание. Кроме того, если вы мне вдруг понадобитесь, я смогу связаться с вами через Мавру, не привлекая излишнего внимания.

— Алексей Григорьевич говорил, что у Мавры Егоровны есть жених. Мне бы не хотелось, чтобы дело кончилось дуэлью или, того паче, разрывом.

— На этот счёт можете не тревожиться, — вздохнула Елизавета, — ежели Пётр Иванович начнёт ревновать, я всё объясню ему сама. Меня больше беспокоит, чтобы не случилось расстройство в вашей семье.

— Думаю, с этой стороны нет никакой опасности — моя жена живёт сейчас в имении.

— Тогда давайте обсудим план операции.

Раннее утро уже озарило сиянием безоблачное небо, в ветвях деревьев пели птицы, и день наливался июльским духмяным теплом.

Владимир остановился у ограды. Могильный холм был покрыт плотным ковром маргариток, вплотную к посеревшему за год от непогод деревянному кресту стоял другой — чугунный, ажурный, словно кружевной. А среди металлических вензелей сомкнутыми лепестками вниз висел провдетый длинным стеблем в чугунный ажур цветок кувшинки.

Владимир положил у основания креста охапку неброских луговых цветов.

— Здравствуй, Соня…

Качнула ветвями берёзка, дрогнули островерхие зубчатые листочки. Выжила, значит… Хорошо. Соне должно быть приятно слушать шелест её ветвей…

Он присел возле оградки, погладил ладонью деревянный крест.

— А Никитка вчера начал ходить… Представляешь? Он так похож на тебя… У него твои глаза…

Помолчал, опустив голову и слушая едва различимое дыхание ветра. Словно надеялся услышать знакомый голос. Хотя бы шёпот…

— Где ты теперь? — выдохнул он с тоской. — Слышишь ли меня? Помнишь ли? Или там, где ты есть, не до суетных памятований?

Сглотнув комок, продолжил:

— Отец Феоген говорит, что ты нынче в аду… За грех блудный нераскаянный… А я верю, что Господь не мог наказать за любовь…

Он долго сидел, облокотясь на чугунную ограду, глядел на пчёл, то и дело опускавшихся на пушистые белые венчики маргариток. Должно быть, Манефа обихаживает могилку…

— Знаешь, о чём я всё время думаю, о чём жалею? — Он провёл ладонью по маргариткам, погладил. — Что не обвенчался с тобой… Если бы я только мог знать, что ты там не мучаешься…