Чтение онлайн

Алексей хмуро пожал плечами.

— Ничего не нужно.

Он был уверен, что знает автора письма. Одно было непонятно, зачем его послали? Не затем ли, чтобы удалить из столицы?

— Тебя арестуют!

— Думаю, сие маловероятно. — Он задумчиво покачал головой. — По большому счёту им нечего мне предъявить…

Владимир обернулся и в недоумении уставился на него.

— Как?! Ты же в розыске!

Невдалеке сипло заголосил петух, и Алексей вздрогнул от неожиданности.

— Говорят, герцогиня Анна очень сочувственна к тем, кто пострадал от интриг Бирона. А других прегрешений за мной не водится. — Алексей помолчал. — И вообще, кажется, я знаю, чьих рук это дело. И если я прав, то Тайная канцелярия мне не грозит, во всяком случае сейчас. Но если хочешь помочь, попробуй удалить Лизу с Сашей, Элен и князя из Торосово. Хорошо бы отправить их в Тверь. А я покуда попытаюсь решить эту докуку.

Ехать в Тверь Лиза отказалась наотрез. Филипп отводил глаза и всё повторял, что будет лучше провести зиму в Твери, но когда Лиза впрямую спросила, велика ли опасность, угрожающая Алексею, князь, заалев скулами, заверил, что опасности нет вовсе никакой и письмо то писано людьми, которые просто хотят удалить её мужа из столицы.

Однако на робкие вопросы, когда они, наконец, вернутся в Петербург, Филипп хмурясь отвечал, что пока это невозможно, да и ни к чему, поскольку идёт война и Алексей плотно занят на службе.

Но несмотря на заверения зятя и письма, в которых Алеша также убеждал, что опасности нет, тревога не оставляла. Отчего-то не покидало чувство, что она знает нечто очень важное, знает, но никак не может выдернуть это знание из глубин памяти. Иногда казалось, что смутное ощущение вот-вот оформится в чёткий ясный образ, но тот так и не появлялся. Лиза измучилась, пытаясь угадать, где прячется воспоминание и найти его. Днём она впадала в задумчивость настолько, что порой казалась спящей с открытыми глазами, ночью же, напротив, не могла уснуть.

— Лиза! Ты скоро впадёшь в спячку, как медведь!

Лиза с неудовольствием взглянула на сестру. Как бывало уже не раз, ей показалось, что долгожданная мысль была совсем близко, и голос Элен спугнул её.

— Ты же вот-вот заснёшь над пяльцами! — продолжала та. — Впрочем, оно и понятно, здесь и летом-то не слишком весело, а осенью и вовсе тоска смертная!

— И как это ты прожила в такой глуши почти семнадцать лет, — не удержалась Лиза.

— Тогда я не знала, что есть другая жизнь, да и никто, кроме тебя, мне был не нужен, — рассмеялась Элен. — А нынче здесь просто сонная одурь! Главное, и соседей поблизости никаких нет. А давай завтра съездим к Володе? Он нынче увлёкся ловчими птицами, собирается по первому снегу соколиную охоту устроить.

— Съезди, конечно.

— А ты?

— А мне не скучно.

— Ну да, — Элен смешно наморщила носик, — оно и видно… То-то ты спишь на ходу. Слушай, а может, пригласить к нам фрау Феерман? Филипп мне сам предлагал позвать её и выбрать что-нибудь из новых тканей. У неё и новые фасоны наверняка есть…

— Ты снова получила послание от своей портнихи? — рассеянно проговорила Лиза.

— Нет. Она мне прислала только одно письмо, но раз она помнит обо мне, быть может, согласится приехать к нам сюда?

Неуловимая мысль трепыхнула крылышками совсем близко, и Лиза невольно схватилась за висок. Что? Что укололо её сейчас? Что она услышала в праздной болтовне скучающей Элен?

Резко ударило сердце и мгновенно пересохло в горле.

— Ты сохранила то письмо?

Элен взглянула удивлённо.

— От фрау Феерман? Да, лежит где-то в будуаре…

Мельком отметив, что сестра назвала их прежнюю девичью горницу модным словом «будуар», Лиза попросила:

— Можешь дать его мне почитать?

— Конечно. — Кажется, ей удалось удивить Элен по-настоящему.

Почерк у фрау Феерман был аккуратный, чёткий, буквы округлые, без украшений и витиеватых росчерков. Лиза разочарованно отодвинула два бумажных листа, что держала в руках — ничего общего. Что ещё? Письма писаны на недорогой простой бумаге. Оба листа были небольшими, наверное, половинки от стандартного. Но это ни о чём не говорит. Многие разрезали бумагу из экономии, если писали не слишком пространное послание.

Лиза повертела в руках письмо, адресованное Элен. Ну да, вот след ножа для бумаги. Кажется, он был не слишком острый — в одном месте срез слегка размахрился, в другом пошёл чуть вкривь…

Лиза уже собралась сунуть своё письмо в шкатулку для бумаг, но вдруг схватила его и поднесла к глазам. Вот оно! В самом низу она увидела на бумажном обрезе лёгкую потёртость, а чуть выше едва заметную глазу кривизну.

Она быстро сложила вместе два листа бумаги — срез совпал идеально.

Осень подступила непогожая — никакого золота и хрустальной прозрачности, слякоть да туман. Сердито щетинилась Нева, и ветер пробирал до костей. На Покров похолодало — даже пар изо рта пошёл. Покуда добежал до службы, Матвей закоченел так, что нос покраснел, и из него закапало, как с мартовской крыши.

— Ничего, сейчас согреешься, — хмыкнул Михайло Кононов, мельком взглянув на трясущегося подчинённого, и бросил на его стол папку с материалами. — На-ка, почитай покуда. Нынче у нас допрос и, всего вернее, с пристрастием.

Матвей только вздохнул. Слюнтяй и мямля. Пятый год служит и всё никак не привыкнет. Как доводилось в пыточной поработать, пару дней потом чувствовал себя гаже не бывает, хотя его дело было маленькое — протокол вести.

Нынче Матвей сам вёл те допросы, что попроще, те же, где требовалось сложное дознание, они проводили с Кононовым на пару. После смерти Прохора Кононов переменился к Матвею и стал обращаться почти дружелюбно. Сегодня как раз ожидался сложный допрос, где с подследственным придётся повозиться.

Сунув покрасневшие замёрзшие пальцы подмышки, Матвей, принялся читать вкось исписанные листки — перебелить ещё не успели — и поморщился: подследственная была женщиной.

Но когда Матвей увидел, кого предстоит допрашивать, стало и вовсе мерзко…

Была она чуть старше Матвея. Тонкое, не крестьянское, лицо, большие серые глаза, тёмные брови стрелами к вискам, волосы заплетены в две толстые косы. Из одежды — чёрное холщовое платье, напоминавшее монашеский подрясник.

На вопросы про имя, прозванье и чин отвечала ровно, хотя по бледности и зябкому подрагиванию плеч видно было, что боится. Протоколист в углу торопливо скрипел пером: зовут её Марфа Петрова Ковшова, от роду двадцати шести лет, является купецкой женой, православная, жительствует в Ямбургском уезде.

Матвей удивился — на купчиху Марфа Ковшова вовсе не походила.

На вопрос, с кем ведёт дела муж, тоже ответила без запинки — торгует он за границей, куда часто выезжает самолично.

Наконец, добрались до главного.

— Нынче он где пребывает?

Марфа снова дёрнула плечами.

— По делам уехал, дней через пять после Воздвижения.

— А известно ли тебе, что муж твой, Евсей Ковшов, собирался утечь за границу?

Она вскинула на Матвея большие испуганные глаза: