Виват Елисавет!
Шрифт:
Попервоначалу Элен каждый день приезжала в гости, но вскоре ей надоело кататься туда-сюда, и она переселилась в Торосово. Элен обожала племянника и возилась с ним дни напролёт. Лиза даже спросила её как-то:
— Елечка, Филипп не ревнует тебя? Не обижается, что бросила его одного?
— Я же не с амантом сбежала, — беззаботно отозвалась Элен. — Как он может ревновать к тебе и Саше?
Филипп, впрочем, тоже часто жил в усадьбе Лизы по нескольку дней. Кроме того, он много занимался хозяйством. Обнаружив, что немец-бурмистр радеет не столько о господском прибытке, сколько о полноте своего кармана, Филипп выгнал хапуна и занялся хозяйством сам, взяв в помощь старостой Данилу.
Сперва князь часто наведывался в столицу, привозил Лизе письма от мужа, но в начале июля вернулся из Петербурга с раной в боку. Элен перепугалась до обморока и на целую неделю переселилась в дом мужа, но вскоре выяснилось, что рана неопасна, заживает быстро, и сестра вернулась в Торосово.
— Что с ним случилось? — поинтересовалась Лиза.
Элен легкомысленно отмахнулась.
— Они с Володей упражнялись на шпагах, и у Филиппа раскололся нагрудник.
Лиза с сомнением покачала головой. Она плохо представляла особенности фехтовального поединка, но случившееся показалось ей подозрительным. Сама на месте сестры она решила бы, что муж дрался на дуэли и принялась мучиться ревностью. Элен же была безмятежна, как безоблачное июльское небо — подобные мысли просто не приходили ей в голову. Единственное, чего она действительно боялась, это смерти Филиппа.
После приключившегося казуса князь в столицу ездить перестал — за письмами посылал Данилу. В Торосово к свояченице и племяннику наезжал по паре раз в неделю, иной оставался ночевать — от него Лиза узнала, что вернулся к себе и Владимир. Теперь они с князем и ещё каким-то приятелем графа, гостившим у того, проводили время в полное своё мужское удовольствие — ездили верхом, фехтовали и охотились.
Конец августа выдался жарким. Второй месяц не было дождей. Временами налетали тучи, поднимался ветер, громыхал далёкий гром, но на землю проливалось лишь несколько капель. Было душно и тяжело дышать. Саша вторую неделю капризничал и плохо спал, у него резался третий зуб, и он даже во сне мусолил расписного глиняного барашка — подарок Элен.
Вечером, поднявшись в спальню, Лиза долго сидела на подоконнике открытого окна. В верхушках яблонь бродил лунный луч и буйствовали цикады. Их стрекот отчего-то томил, поднимал из глубин души смутное волнение, и Лиза маялась, не находя себе места. Вслушиваясь в звон цикадьего хора, она думала, как здорово было бы сейчас услышать вдали дробный перестук копыт, выглянуть в окно, увидеть, как по подъездной аллее несётся во весь опор всадник, и узнать в нём Алёшу. Воображение так ярко нарисовало эту картину и всё, что должно было последовать за ней, что жаром опалило щёки.
Стук копыт она и впрямь услышала. Сердце подпрыгнуло, трепыхнулось пойманной птицей, когда в вечерних сумерках Лиза увидела на дороге к дому всадника. Однако радость сразу же померкла, плотная коренастая фигура на приземистой чалой лошади не могла принадлежать Алексею…
Лиза сердито соскочила с подоконника. Нечего сидеть тут и вздыхать, как сказочная царевна в хрустальной башне… От этого одни глупости в голову идут!
Кликнув горничную, она велела взбить перину и переодеть себя ко сну. Пока та раздевала, расчёсывала волосы и заплетала косу, нарочно думала о домовых заботах, о Саше, о том, что пора варить варенье из ежевики.
Дверь хлопнула, в комнату впорхнула Элен.
— Ты ещё не легла? — Она привычно поцеловала Лизу в щеку. — Филипп прислал Данилу с письмами. Ты помнишь фрау Феерман, ту милую портниху, что сшила мне голубое муаровое платье? Представляешь, она прислала письмо! Пишет, что получила восхитительный шёлковый атлас, как раз такого сиреневато-розового оттенка, что я люблю…
Лиза рассеянно слушала щебет Элен, мечтавшей о новых нарядах и сокрушавшейся о том, что не может купить свой шёлковый атлас. Элен вдруг смолкла на полуслове и виновато проговорила:
— Да! Прости, я отвлеклась… Данила привёз тебе четыре письма!
Лиза в волнении почти вырвала из её рук стопку плотных, свёрнутых в три сложения листков и чуть не бегом бросилась к окну, из которого ещё лился последний вечерний свет. Схватила верхний, развернула, жадно пробежала взглядом и ничего не поняла. В письме было всего несколько слов, написанных крупным незнакомым почерком: «Ваш муж в опасности. Человек из Тайной канцелярии знает про него всю правду».
В первых числах сентября, когда в столицу пришло известие о победе, одержанной графом Ласси, в Петербурге воцарилось ликование. В честь этого события солдатам позволили отлучаться из казарм, чем тут же не преминул воспользоваться Грюнштейн.
— Нынче идём к Елизавете играть в карты, — велел он Алексею. — Нельзя упускать такую возможность, неизвестно, когда она сызнова представится.
Алексей и сам это понимал. После объявления войны дисциплинарные требования в полку ужесточились. Командование настаивало, чтобы по ночам и в часы отдыха весь личный состав пребывал в казармах, увольнения были отменены. Поэтому, едва освободившись, они отправились в Смольный дворец.
Народу у Елизаветы Петровны оказалось немного — несколько унтер-офицеров из другой роты, с которыми Алексей близко знаком не был, и её обычный приближённый круг: Разумовский, Лесток, Шварц, Шуваловы, Пётр с Алексеем и Мавра Шепелева.
Посещая «карточные вечера» у цесаревны, Алексей начал понемногу играть. Очень осторожно и сдержанно, и вскоре заметил, что стоит только ему начать проигрывать, как в следующем же кону он непременно выигрывал у Разумовского. Он попробовал поговорить об этой странности с Алексеем Григорьевичем, но тот сделал невинные глаза и развёл руками: «Помилуй, Алёша, так карта идёт, я-то тут причём?»
Вечер проходил приятно, Елизавета была мила и весела, много шутила и смеялась. Сперва, конечно же, все разговоры велись о войне и победе Ласси. Говорили, что шведов в битве при Вильманстранде полегло более трёх тысяч и почти две с половиной, вместе с генералом Врангелем, сдались в плен. Крепость Ласси сжёг. Потери же российских войск были ничтожны.
— Сказывают, перед боем Левенгаупт похвалялся: «На одного шведа десять русских надобно! Нашей армии, чтобы победить, достаточно лишь показаться!» Вот и показались… — припечатал напоследок Грюнштейн с явным удовольствием. — Тако… Не убимши медведя, неча шкуру делить!
Потом беседа пошла о разном.
— Слыхала, матушка? — произнёс Шварц, ловко тасуя колоду. — Вчера саксонский Аполлон в Дрезден укатил. Абшиду[1] просить. Обе дамы его просторного сердца осыпали своего обоже подарками. Баронесса передала тридцать пять тысяч для дрезденского банка, а Великая Княгиня драгоценности, якобы для починки, и полный кошель алмазов. И обе, обнявшись, трогательно махали вслед амурщику белыми платочками.
— Карл Иванович! — рассмеялась цесаревна. — Ох, и злоречив же ты!