Чтение онлайн

Между фотографиями было несколько, предусмотрительно оставленных пропусков. Зотов понял этот посыл, как то, что "в том строю есть промежуток малый, возможно это место для меня".

Значит, во-первых, эти фотографии.

Ну, а во вторых, взгляд Зотова приковала огромная чёрно-белая фотография одного из чудищ, охраняющих крышу собора имени Божьей Матери, что в городе Париже стоит. Ракурс был необычен - снято было сверху вниз, под углом градусов в шестьдесят, да ещё в сумерках. Странный ракурс придавал чудищу дополнительную жуть. Изображение было слегка размыто (видимо снимали с вибрирующего вертолёта), и создавалось впечатление, что с мифическим этим животным происходит очередная метаморфоза.

– Химера, - отследив взгляд Зотова, отвлёкся Костя.

– Почему она?

– Икона двадцатого века, потому что.

– Ты уверен?

– Конечно! Химера - хитрая сущность, непрерывно меняющая свою форму и, даже, порой переходящая в иную сущность. Она же, Димон, - иллюзорная, несбыточная мечта, порождающая наивное желание поиметь счастья и, основанную на этом желании, глупую веру в то, что мир возможно обустроить каким-то справедливым способом... Согласись, сколько раз так уже было: мелькнёт, понимаешь, на горизонте очертания неясные - там, быть может, асфальт нагрелся и воздух горячий задрожал, а все уже поверили - вот оно счастье дармовое, и - ломанулись... Сначала один, потом второй, а за ними - толпа. И чем больше толпа, тем больше вера, а чем больше вера, тем сильней разочарование. Вот и пробегали весь век под номером двадцать. Пробегали на месте, то есть - вхолостую. Разве, не так?

– А он горько пахнет тополиными почками.

– Кто?

– Нагретый асфальт.

– Точно... А после дождя - перечной мятой.

– Нет, я же, Кинстантин, согласен с теми, кто считает, что лучшим собирательным образом, если угодно - иконой, уходящего века послужил бы черный квадрат от Казимира-геометра.

– Но это ж баловство, мутации искусства.

– Костя, искусство есть квинтэссенция человеческого опыта.

– А я думал, что философия есть эта самая квинтэссенция.

– У них мама одна на двоих, её имя - Мистика.

– Пожалуй, - Костя закончил с изготовлением порошка и засыпал его в шарообразный фарфоровый заварник, с безобразными васильками на борту, и пояснил: - Знатный чайничек, антикварный - внутри со стенок уже мумиё соскребать можно... Так что ты там про чёрные дыры-квадраты?

– А то: человек думает про себя, Костя, что живёт он в трёхмерном мире, то есть, тот мир, который он видит, кажется ему трёхмерным. Так?

– Есть такая ошибка.

– А что является элементарной фигурой в трёх измерениях?

– Куб, кубик, - Костя залил порошок кипятком.
– Много кубиков. Много кубиков... в шприце.

– Верно говоришь, - куб... А как, сожрав не потрошённого волосатого мамонта, рисовал человек на стенах своей коммунальной пещеры, окружающий мир, принятый нами для простоты пояснений за куб? Не поверишь, но в виде квадрата. Кривенького и плоского. Поскольку навыков не имел и перспективы не знал. Не геометрической, не исторической. Он жил, как дитя - здесь и сейчас. И было искусство примитивным... Но! Но пожил-потужил человек, синяков-шишек набил, ума поднабрался - образовалась у него История. И сделалось его искусство классическим. И куб нарисованный стал идеальным кубом. Геометрия - евклидовой, физика - ньютоновой... Ну, короче, организовалось тотальное единство и места, и времени, и действа-лицедейства. Но это не всё: пожил человек ещё немного, и проклюнулось у него его родненькое Я. Фиксированные нормы были разрушены, устоявшиеся формы были растоптаны. "Я так вижу!" - вскрикнул оборзевший человечек, педалируя на это самое своё Я, и каждый стал рисовать уже не куб, конечно, а своё... личное представление о кубе. Куб стал мало похож на себя. А Эйнштейн с Лобачевским маслица в этот огонь-то подлили... Но что с них взять?

– А что с гения взять можно? Кроме...

– Точно, - нечего. Но порезвились люди, порезвились и упёрлись в стену: то есть поняли, что нет таки у них никаких таких особых перспектив. Слезайте, граждане, приехали, - конец! И подвёл Казимир под всем этим делом кривую черту нарисовал, подобно первобытному своему предку, простой квадрат. Круг замкнулся... Вот и вся она - квадратура круга. Но поскольку весь опыт человеческий к двадцатому веку оказался негативным, замалевал Малевич свой квадрат чёрным колером... Тут и сказочке конец.

– А мог оставить квадрат белым, но поместить его на чёрном фоне.

– Но это было бы выражением отрицательного отношения к миру. У Казимира же именно отрицательное отношение к себе, точнее признание наличия Зла внутри себя, а так, я думаю, честнее. Не мир делает в нас дырки, мы сами друг в друга вбиваем гвозди и пули...

– Этот мир, значит, внутри нас... Мир внутри, Бог пока снаружи... Куб вписан сферу... центр которой везде... Черный квадрат - это тень в нашей башке, которую отбрасывает мир... Короче, убедил, - каким мы мир умеем видеть в данный исторический момент, таким и изображаем, а по-другому, - рожей не вышли, - Костя перелил в большую чёрную кружку приготовленный настой и протянул Зотову.
– На, Димон, готово. Похлебай, - и будет тебе счастье. А насчёт того, что чёрный квадрат - икона двадцатого века, может ты и прав. Хотя, смущает, что больно уж он смахивает на ещё не включенный телевизор. Какой же двадцатый век без телевизора...

– Да, телевизор. Но уже выключенный. Мы его скоро выключим, поверь... Должен же сработать у человечества инстинкт самосохранения. Тут Казимир-вещун угадал...

– Может, и угадал... только без телека скучно будет...

– Настоящая жизнь - это скучная жизнь... Поэтому, я говорю: скука спасёт мир.

– А не красота?

– Это одно и тоже, - красота скучна. Нам интересно только патологическое... Анатомическое уродство, например...

– Возможно... Мир в этом ящике вне Добра, к бабке не ходи... А удобная штука этот чёрный квадрат! Какая тема! И всяк увидеть может в нём всё, что захочет...

– Это да! Ты сейчас вот сказал, и я увидел в нём, не поверишь, сразу двух знакомых женщин.

– Женщин?

– Да. Двух. Одну с чёрным саквояжем, другую с чёрным ящиком, - допивая горьковатое снадобье, промямлил Зотов.

– Ну и ладненько. Буэнос ночес, тебе, амиго!

26.

И в тот же миг океан седого ковыля окружил бедолагу Зотова.

И ничего вокруг больше не было.

Только заполнивший собой и пространство, и время дрожащий ковыль.

И не было неба, и земли не было, - только мягкий ковыль, только колючий ковыль. Гулял ковыль волнами, бил по ногам, качался над головой. И была непостижима природа этих приливов и этих отливов.

Нет, не ветер был причиной этого дыхания - ветер невозможен там, где воздуха нет. И не тени создавали иллюзию того, что колышется шёлк дикой травы. Откуда им взяться там, где света и тьмы не существует. Волновался ковыль сам по себе.

Как разумный океан Соляриса, отталкивающий своей таинственной безграничностью.

Как пульсирующее безумное Нечто, притягивающее своей безграничной тайной.

В этой качающейся и убаюкивающей белизне Зотов увидел (услышал? узнал? угадал?) крошечную белую точку. Она мгновенно (всё мгновенно там, где времени нет) обратилась в убелённого сединой старика.

– Здравствуй, почтенный Сагаан Толгой, - обратился Зотов к нему.

– И ты живи, Хурэн Хун, - вернул старик приветствие.
– Долго ждал я тебя. Поднимался в Верхнюю Замби и опускался в Нижнюю. Книгу Судеб прочёл, ожидая тебя. И вот, наконец, ты пришёл. Пришёл из страны людей. Тех птиц, что, наевшись падали, теперь не могут взлететь. Знаю мысли твои. За кровь кровью хочешь ответить, за смерть - смертью. Знаю, зачем ты пришёл. Задай-шулуум нужен тебе для битвы с врагом. Ну, что же, батыр, укажу тебе Путь, в конце которого сможешь найти ты волшебный будал - камень, упавший с небес. Если найдёшь его, равных тебе не будет.