Чтение онлайн

Пожалуйста, вообразите дождливый воскресный день в Нью-Йорке. По всему городу писатели валяются в постели (каждый – в своей), накрыв голову подушкой (каждый – своей). По росту, телосложению, цвету кожи, вероисповеданию и мировоззрению они совершенно между собой не похожи, но все в один голос жалуются на жизнь. Кто – самому себе, кто – собеседнику, непринципиально. А затем, одновременно, все писатели переворачиваются на другой бок и тянутся к телефонам. Еще несколько секунд, и каждый нью-йоркский писатель уже беседует с каким-нибудь другим нью-йоркским писателем. Беседует о том, как ему не пишется. Пожалуй, в нью-йоркских писательских кругах нет более популярной – если не считать вопроса «Кто не голубой?» – темы для разговоров. Обычно у нее масса вариаций, и каждая обязывает тебя к особой, соответствующей реакции.

Первая вариация на тему

Тебе не пишется. Звонишь другому писателю. Ему тоже не пишется. Вот здорово! Можно два часа разговаривать о том, как вам обоим не пишется, а потом пойти вдвоем в ресторан и засидеться до четырех утра.

Вторая вариация на тему

Тебе не пишется. Звонишь другому писателю. Он сидит и пишет. Это ужасно. Собеседник объявляет тебе, что не просто сидит и пишет: у него небывалый прилив вдохновения. И бросает трубку. Единственный выход для тебя, если не считать самоубийства, – позвонить какому-нибудь рок-музыканту. Это поможет снова почувствовать, что интеллектом тебя бог не обидел, и вернуться на привычную стезю – стезю писателя, которому не пишется.

Третья вариация на тему

Сидишь и пишешь. Звонит другой писатель поговорить о том, как ему не пишется. Объявляешь, что тебе сейчас пишется совсем неплохо. Он в приступе мазохизма спрашивает, над чем конкретно ты работаешь. Сообщаешь, скромно потупившись: да так, одна безделка, отдаленно похожа, скажем так, на «Идеального мужа», но, может быть, слегка смешнее. На следующий день на его похоронах ты держишь себя благородно и достойно.

У темы есть и другие вариации, но, полагаю, общий смысл вы уже поняли. Итак, как-то в воскресенье происходит нечто феноменальное. Всем до одного писателям в Нью-Йорке не пишется. Едва молва об этом распространяется по всему сообществу писателей, которым не пишется, возникает неимоверное безмерное коллективное чувство облегчения и взаимной приязни. Целый чудесный миг каждый нью-йоркский писатель думает о коллегах с симпатией. Если никому из писателей не пишется, очевидно, вина лежит не на писателях. Виноваты они – все, кто не мы. Писатели объединяются. Они намерены отомстить городу. Они больше не будут, когда им не пишется, валяться в постели за закрытыми дверями. Нет, они будут публично сидеть сложа руки – пусть все видят, что им не пишется. Они устроят забастовку. Они принимают решение провести в холле отеля «Алгонкин» сидячую демонстрацию – будут сидеть и демонстративно не писать.

Последствия начинают ощущаться далеко не сразу, но все же года через полтора население начинает замечать, что читать больше нечего. Вначале замечает, что витрины газетных киосков опустели. Затем о стачке сообщают в новостях по телевизору. По телевизору новости пока еще показывают, в основном в режиме ля-ля-тополя, иногда в режиме эдлиб [35] . В народе зреет недовольство. От мэрии требуют решительных мер. Мэрия формирует комиссию и отправляет ее в отель, вести переговоры с писателями. В комиссии – пожарный, врач, водитель мусоровоза и полицейский. Писатели отказываются вступать в переговоры. Что они отвечают городу, умоляющему коленопреклоненно? «Звоните нашим литагентам». Литагенты отвечают, что не вступят в переговоры, пока не придумают, как продать права на экранизацию. Забастовка продолжается. Сотрудников Красного Креста пропускают за баррикады, чтобы они доставляли капучино и отчеты об авторских отчислениях. Ситуация обостряется день ото дня. По всей стране взрослые, солидные люди собираются на пустырях и играют в ножички. Старые номера журнала «Пипл» продаются на аукционах, в «Парк-Бернет-галлериз» они уходят за астрономические суммы. Библиотекари начинают брать взятки, разъезжают у всех на виду на кадиллаках цвета лаванды, с виниловыми крышами, имитирующими лоскутные одеяла, и задними стеклами в форме страниц. Группа владельцев нескольких старых номеров «Нью-Йоркера» образует синдикат. Они открывают закрытый ночной клуб-библиобар, но его забрасывает бутылками с зажигательной смесью радикальная организация, чье кредо – «Дональд Бартельми принадлежит народу».

Наконец, в город вводят Национальную гвардию. Сотни вооруженных до зубов гвардейцев движутся к «Алгонкину». Но колючий град саркастических замечаний обращает их в бегство.

Хотя писатели договорились обходиться без лидеров, один писатель приобретает определенный авторитет. Влияние он завоевал тем, что носит с собой «Радугу гравитации» в твердом переплете и, по упорным слухам, прочел ее от корки до корки. На самом деле это агент под прикрытием, сотрудник комиссии по трудовым спорам. Мэрия внедрила его в ряды писателей, чтобы сорвать забастовку. Этот вероломный субъект потихоньку внушает каждому писателю тет-а-тет, что в это самое время остальные писатели втайне что-то пишут и, когда забастовка закончится, у них будут готовые к изданию рукописи. Агент сделал свое дело на славу. Писатели покидают «Алгонкин» и расходятся по домам, чтобы снова валяться в постели и бездействовать. А в конце концов, все же смекнув, кто и как их околпачил, ужасаются своей недогадливости и оказываются на грани самоубийства. Пусть это станет для вас всех уроком: никогда не судите об обложке по ее книге.

Демократия – интересная, даже похвальная концепция, и, спору нет, если сравнить ее с коммунизмом (он чрезмерно монотонный) или с фашизмом (он чрезмерно бурный), оказывается самой удобоваримой формой правления. Впрочем, это еще не значит, что она лишена недостатков, а главный недостаток – огорчительная склонность поощрять убеждение, что все люди созданы равными. И хотя чуть ли не всякий, бросив беглый взгляд вокруг, может удостовериться, что это вряд ли правда, очень многие продолжают твердо верить в равенство.

Главная беда в том, что приверженцы этого убеждения считают неотъемлемое право на свободу слова неотделимым от своей личности. Это было бы еще ничего, если бы не их склонность крайне широко понимать слово «свобода» и крайне узко – слово «слово».

Ситуация изменилась бы к лучшему, если бы эти фанаты равенства припомнили: одна из отличительных черт демократии – разграничение на публичную сферу и частную сферу. Неважно, к чему стремились отцы-основатели нашей страны, осуществив это похвальное разграничение, но главная цель – бесспорно, в том, чтобы избавить красноречивых людей от необходимости поневоле слышать косноязычные разговоры всех остальных.

Билль о правах в его нынешней форме оставляет слишком большой простор для домысливания его положений. Поэтому я уверена: кто-то из здравомыслящих ответственных граждан должен взять инициативу на себя и детально разъяснить истинный смысл понятия «свобода слова». У меня с гражданской позицией все в порядке, не хуже, чем у других, и я охотно взвалю на себя эту ношу. Только, умоляю, не подозревайте меня в нелепых и опасных диктаторских замашках. Заверяю: мое стремление обуздать неподобающую свободу слова затронет лишь такие публичные пространства, как рестораны, аэропорты, улицы, холлы отелей, парки и универмаги. Вербальное общение совершеннолетних по обоюдному согласию и за закрытыми дверями интересует меня так же мало, как, вероятно, и их самих. Все, чего я хочу, – оградить впечатлительное юношество и ворчливое старичье от пагубы неподобающего словоупотребления. С этой целью я подготовила список слов, которые в публичной сфере надлежит употреблять только в указанном значении.

1. «Арт». Употреблять публично допустимо только в двух случаях:

а/ Как уменьшительное имя (в таком случае допустимо добавление суффикса «-и»: Арти).

б/ На письме как сокращение от «артишок» в списке покупок.

2. «Любить». Слово «любить» можно употреблять публично лишь в отношении неодушевленных или абсолютно недостижимых объектов.

а/ «Я люблю лингуине с морепродуктами» приемлемо всегда.

б/ «Я люблю Трумэна Капоте» приемлемо лишь в устах тех, кто не знаком с ним лично. Те же, кто лично знаком с мистером Капоте, в текущей обстановке вряд ли вздумают выразить такое чувство вслух.

3. «Отношения». Культурный человек, владеющий искусством беседы, употребляет это слово публично только в форме «от ношения». Пример: «У меня мозоли от ношения слишком узкой обуви».

4. «Диафрагма». Правила хорошего тона в общественных местах обязывают называть диафрагмой только мыщцу, расположенную между грудью и животом. И только врачам, а певцам – ни в коем случае.

5. «Ms.», произносится «Миз». Самое мудрое – вообще избегать этого слова, кроме нижеследующих исключений.