Чтение онлайн

Я буду знакомить вас с Сохо, никуда не торопясь, и для начала отмечу, что этот район Нижнего Манхэттена ничем не похож на мистера Арта. Еще несколько лет назад Сохо был безвестной промзоной, где размещались в основном склады и небольшие фабрики. Тогда его не называли «Сохо» и вообще никак не называли, потому что его никто не посещал, кроме тех, кто мастерит из пенопласта и блесток елочные украшения, а из веселенького фетра-стретч – декоративные элементы одежды. Какого бы мнения вы ни были об этих мастерах, я уверена, что в большинстве своем это замечательные люди, выбравшие свое поприще лишь под грузом обстоятельств и, что важнее, не имеющие обыкновения давать безвестным районам Манхэттена имена вроде «Сохо». Сохо якобы зовется так, потому что начинается южнее Хаустон-стрит (South of Houston Street), но если вас интересует мое мнение, я бы не слишком удивилась, если бы оказалось, что название придумал кто-то, в чьем кругу друзей в 1967 году было слишком много английских фотографов. Конечно, нынешний Сохо порожден злосчастной комбинацией многих малоприятных явлений, но главным фактором определенно было появление Большого Искусства. Пока на свете не завелось Большое Искусство, живописцы жили, как, безусловно, им сам Бог велел, – в мансардах или перестроенных каретных сараях и писали картины разумного формата. Картина разумного формата – такая, которую легко разместить на стене над диваном. Если картина не помещается над диваном, это одна из тех картин, чьи авторы переполнены спесью, как непочатые тюбики – краской, одна из тех картин, из-за которых мистер Арт нажил хроническое искривление губы. Правда, этим грешат не только живописцы. Немалая ответственность лежит и на теперешних скульпторах (мистер Арт называет их «мастера резьбы подметок на лету»), ведь, когда глина и мрамор вышли из моды, а расплющенные тягачи с полуприцепами, наоборот, вошли в моду, Большое Искусство укоренилось на их ниве окончательно.

Однажды кто-то из жрецов Большого Искусства смекнул: если вынести из лофта площадью три тысячи квадратных футов все швейные машинки и кипы рваной ткани, а потом оборудовать там санузел и кухню, можно в одном и том же помещении жить и заниматься Большим Искусством. Другие жрецы Большого Искусства вскоре последовали его примеру, а по их стопам пришли Большие Юристы, Большие Владельцы Больших Бутиков и Большие Отпрыски Богатых Семейств. Скоро возник Сохо, куда ни глянь – паркетные полы, комнатные цветы, с которыми постоянно беседуют хозяева, комнатные качели, неохватные коллекции пластинок, туристские ботинки, художники-концептуалисты, видеокоммуны, арт-книжные лавки, арт-бакалеи, арт-рестораны, арт-бары, а также бутики, где торгуют дождевиками с росписью в технике тай-дай, кашпо в технике макраме и салатниками в стиле ар-деко.

Едва возник Сохо в его сегодняшнем виде, единственные ньюйоркцы, кому удается в субботу избежать телефонных звонков от приятелей, завлекающих поехать в Сохо смотреть Искусство, – члены организаций черных националистов. Поскольку ни я, ни мистер Арт не состоим в подобных организациях, мы оба заслуженно гордимся тем, что довольно редко поддавались на уговоры поехать в Сохо, частенько категоричные, а в тех редких случаях, когда мы на них поддавались, держались непокорно.

Один из этих редких случаев выпал на минувшую субботу. Расскажу об увиденном.

Первая художественная галерея

Девушка, которую наверняка охотно взяли бы воспитательницей в любой прогрессивный детский сад в пригородах, предпочла иной путь – лепить из глины керамические копии кожаных изделий, как то: туфель, сапог, чемоданов и ремней. Спору нет, своей цели она достигла: пока не щелкнешь по каждому объекту и не услышишь звон, не поверишь, что он и правда глиняный. И, конечно же, необязательно обращать внимание на мистера Арта, когда он шипит: «Зачем было утруждаться?» и, чиркнув спичкой по глиняным перчаткам, закуривает ароматизированную иностранную сигарету.

Вторая художественная галерея

Молодой человек, которого, по-видимому, не взяли в бойскауты из-за претензий к моральному облику, разместил на блестящем дубовом паркете несколько групп камней. А затем убил несколько березок-подростков, чтобы согнуть в кривые обручи и развесить на стенах. Все эти произведения продавались, по несколько тысяч долларов за штуку. «Для начала вообразите себя человеком, который и вправду захочет что-то подобное иметь, – процедил мистер Арт. – А затем попробуйте вообразить, что вы не додумаетесь соорудить все это сами, были бы топор и тачка: за полдня управитесь и еще успеете побеседовать с комнатными цветами».

Третья художественная галерея

Два мальчика, закадычные друзья, посетили Северную Африку. Много фотографировали на цветную пленку миски, небо, курительные трубки, животных, воду и друг друга. Разложили фотографии по названиям (например, «А» – «Апрель», «Б» – «Бодрящий ветерок»), наклеили на лакированные фанерки и, снабдив замысловато-простыми пояснениями, развесили в алфавитном порядке. Я вынуждена признать, что, когда мистер Арт увидел эти работы, его пришлось держать за руки, чтобы он не нанес телесные повреждения себе и окружающим.

Четвертая художественная галерея

Некий человек, чье одинокое (заслуженно одинокое) детство прошло в кинотеатрах, раздобыл много кадров из фильмов сороковых годов, вырезал из них лица кинозвезд, раскрасил вручную и наклеил на увеличенные репродукции открыток с видами Голливуда и Лас-Вегаса. «Кэмп в квадрате, – сердито буркнул мистер Арт, когда его удалось разбудить, – за такое сажать надо».

Еще несколько художественных галерей – с пятой по шестнадцатую

Десятки фотореалистических изображений формата девять на двенадцать: автозаправки, холодильники, разрезанные пироги с вишнями, коллекционеры произведений искусства, закусочные, «шевроле» 1959 года и мебель для столовой в средиземноморском стиле.

Сейчас мы оба, мистер Арт и я, пробуем вступить в какую-нибудь организацию черных националистов. А в качестве временного решения отключили домашние телефоны.

Конечно, и у цвета есть положительные стороны. Одной формы недостаточно: вещам нужна и толика цвета, иначе одной от другой не отличить. Нехорошо, когда, потянувшись за сигаретой, берешь вместо нее авторучку и перспектива минутного отдохновения оборачивается многочасовым изнурительным трудом. Однако я уверена: цветовая градация, необходимая, чтобы просто различать вещи на глаз, и понятия вроде «лаймово-зеленого» – явления принципиально разного порядка.

Уверяю, я не встречаю цвет в штыки, если он входит в мою жизнь тихо, почтительно и без излишнего пафоса. Считаю нужным заявить об этом в свете нынешней уверенности масс в том, что цвет способен выражать идеи и смыслы, служить ключом к чьему-то внутреннему миру. Эти идеи возобладали чересчур мощно, и я лично абсолютно и безоговорочно отказываюсь поддаваться, когда способность вещи поглощать свет пытается мне что-то диктовать. Нет ничего отвратительнее, чем цвет, исполненный глубокого значения. Одно лишь предположение, что цвет на такое способен, назойливо и неуместно, оно порождено вожделениями самого некрасивого сорта.

Проблема требует срочного решения, как по чисто эстетическим резонам, так и в связи со столь же серьезными опасениями возможных философских заблуждений. Вопрос слишком долго игнорировали. Давно пора включить красную лампочку и ударить в набат.

Попытки применить первичные цвета в дурных целях совершаются в открытую. Закоренелых злоумышленников можно подразделить на две основные категории.

Первая – графические дизайнеры. Они приписывают первичным цветам жизнерадостность и дерзость, и вера в это толкает их постоянно задействовать такие цвета в местах, где у людей есть полное право унывать. Собственно, в школах, аэропортах и онкологических клиниках такое засилье красных, желтых и синих тонов, что человека, который оказывается в здании с таким декором, не имея при себе учебников или багажа, нельзя винить в слишком драматичной реакции, если он решится на прыжок.

Вторая категория – люди, натужно пытающиеся создать себе ауру страстности, детской невинности или безмятежности, выбирая соответствующий первичный цвет. Разумеется, те, кто использует эти цвета в меру, не вызывают у нас подозрений. Другое дело – те, кто по бесхарактерности не способен безумно полюбить себя и поневоле безумно влюбляется в других.