Чтение онлайн

— Ну как не знаю. Знаю конечно. — С явной неохотой оторвавшись от своего занятия пьяница громко кашлянув сплюнул под ноги. — Вдовица Кирихе, круг магический вокруг села начертила. Чтоб ни лихому люду ни злому зверю ходу не было. Только ворота закрывать теперь, говорит нельзя. Закроешь, так колдовство и развеется.

Великанша по обыкновению взяла минуту на размышление.

— А когда это было?

— Ну… Года два может, или больше… Неуверенно протянул Полбочки и нахмурившись снова принялся ожесточенно скрести пузо. — Кирихе может и вредная баба, но дело свое знает. У нее настои — во! В самом Ислеве таких не достать. Как выпьешь то как молодой всю ночь будешь, если ты понимаешь о чем я… — Остановившись на полуслове пьяница озадаченно почесал макушку. — Так о чем это я? А… Точно… Это Кирихе запирать ворота не велела. Чтоб колдовство, значит, недоверием не оскорблять. Сказала что ежели ворота не запирать, то круг колдовской ее никого с дурными мыслями внутрь не пустит.

— Не пустит, говоришь. — Великанша нахмурилась. — А как тогда мертвячка твоя и наемники кантонские в село попали?

— Э-э-э.. — Крестьянин несколько раз моргнул и полез пальцем в ухо. — Не знаю, заключил он спустя пару мгновений. Наверное колдовство все таки сломалось. Или выдохлось. Ты лучше об этом с Кирихе сама поговори. Или с Денуцем. Он умный. Хоть и жадный. Не хочет мне пива в долг давать…

— Яркого солнца и теплых ветров тебе, Мрачек. — Кивнула женщина и бросив полный зависти взгляд, на болтающийся в поросшей рыжей шерстью длани Пучки, призывно булькающий бурдюк, вздохнула и вразвалочку зашагала вслед за медленно удаляющимся священником.

— Ага… И тебе того же, значитца… — Оставленный в одиночестве гордый фермер с философским видом отхлебнув из бурдюка остро пахнущей сивухой жидкости вновь навалился плечом на забор. — Я ведь правду сказал. Все так и было… Она на меня сиськами а я ей промеж глаз, я ведь не пальцем деланный… — Дождавшись пока дикарка и пастор скроются за поворотом, Мрачек принялся яростно скрести в паху. — А хороша северяночка. Дылда только и дуреха каких свет не видывал. У дылд всегда так, вся сила в рост ушла а в голове мало выросло. Но хороша… Сиськи вон, как репки…

– -

Аккуратно протерев держатель для иглы чистой тряпицей Дроменус Роджелус цу Асиньио отложил блестящий полированным серебром инструмент в сторону и тяжело вздохнув опустился на стоящую у стола скамью.

Ханни спала. Впрочем, по другому и быть не могло, такая доза сгущенного макового молока, иногда в империи называемого хассисом, свалит с ног и быка. Еще одно доброе дело. Никем не оцененный вклад в медицину. Сколько таких уже было? Специальные лезвия позволяющие не кромсать плоть пациента обычным ножом, изогнутые трехгранные серебряные иглы, с помощью которых можно легко сшивать жир, сосуды, кожу и мышцы, обработка крепким вином скрученных из особым образом вываренных жил животных нитей, которые не гниют а со временем сами растворяются в теле, вымоченный в сложном сборе целебных трав болотный мох для промокания крови во время операций, тщательно подобранная доза сонного зелья вместо удара деревянным молотком по голове, или связывания пациента, чистка рук, одежды и инструментов после каждого из медицинских вмешательств… Ему не верили. Над ним смеялись. И пусть, это он сумел вытащить наконечник стрелы их пробитого черепа графа цу Сотма так, что его сиятельство не только остался жив, но и сохранил ясное сознание, пусть именно он сумел достать камень из почки барона Кентеррбери, сохранив ему возможность плотских утех и зачатия наследников, пусть он разработал способ позволяющий почти без риска для жизни усечь воспаленный слепой отросток кишечника, а его процедуре ампутации конечностей учат будущих медикусов во всех академиях империи, его все равно считали чудаком и шарлатаном.

Покосившись на бледное лицо девушки Дроменус еле заметно улыбнулся и опустил взгляд на свои руки. Повод припомнить лучшие годы. Третья операция за ночь и утро. Вернее четвертая, если считать очистку загноившихся ран забредшего к ним в село и ввязавшегося в драку с кантонцами бесштанного барона. Ханни пришлось оперировать дважды. Будь он моложе лет на пятьдесят, возможно все бы обошлось одним вмешательством, но сейчас… Посмотрев на заметно подрагивающие, скрюченные и распухшие от артрита пальцы когда-то знаменитый эскулап и зелейник, чудотворец от медицинской науки, Дроменус Роджелус цу Асиньио, а сейчас простой деревенский лекарь с уничижительным прозвищем Рожелиус испустил тяжелый вздох и закусив губу поднял взгляд на занимающий дальнюю часть помещения laboratorium. Многочисленные горшки и колбы, тяжелые каменные и медные ступки, драгоценные флаконы прозрачного сулжукского стекла (о сколько усилий потребовалось чтобы привезти их сюда в целости), обширная коллекция целебных и ядовитых трав со всех уголков империи. Он победил тысячи хворей, спас сотни жизней, но так и не смог изгнать из тела собственную болезнь. Старость. Самая страшная и неизбежная хворь человечества. Когда-то он был настолько тщеславен, чтобы мечтать спорить с неизбежным. И расплатился за это. Расплатился с полна. Первые признаки его болезни появились давно. Так давно, что он и забыл, когда это было. Просто в один прекрасный день он начал замечать, что от недели к неделе, месяц от месяца, его руки дрожат все сильнее, а бесовы иглы, секаторы и ножи все чаще выскальзывают из пальцев. Поначалу Роджелус решал эту проблему с помощью особого заказанного им у знакомого ювелира держателя, но в конце концов эта бесова хваталка тоже перестала помогать. Он перепробовал все, дистилляты, вытяжки, притирки, настои, протыкания и прижигания, клистиры с дымом редких, привезенных аж из Иоатайской империи трав. Вытяжка из знаменитых «мясных грибов» — золота севера, дали ему отсрочку на несколько лет. Это были хорошие годы, лучшие если подумать, в его жизни, но ничего не бывает вечным. Хворь вернулась. Тогда он пустился во все тяжкие. Одно время даже обратился к привычным, большинству называющих себя гордым званием медикусов недоучек, пиявкам и кровопусканиям, но это тоже не помогло. Руки скрючивались и теряли чувствительность, спина не гнулась, глаза перестали различать мелкие детали, а голос стал дрожащим и надтреснутым. Хворь побеждала. Медленно и неумолимо. А с этим пришли неприятности. Сначала ряд неудачных операций и последовавшая за ними немилость нескольких благородных родов, потом долги, исключение из гильдии… Он пытался искать утешение на дне бутылки, но от этого стало еще хуже. И вот он здесь. В занюханной деревушке под названием Дуденцы. Принимает роды, делает отвары от простуды, разливает зелья для облегчения зачатия или напротив потравы плода, прогоняет вшей со срамных мест вернувшихся с городской ярмарки мужчин, вытаскивает загноившиеся занозы, да иногда зашивает порезавшихся о собственный серп воняющих навозом сервов. Вчерашняя ночь и сегодняшнее утро заставили его вспомнить то на что он был способен. И теперь пришло время платить. За все надо платить. Ты мне — я тебе. Старый как мир закон. Страшный закон. Да, болезнь его победила. Болезнь, вызванное ей безденежье, апатия, пьянство и вернувшуюся старость. Он был стар. По настоящему стар. Интересно что бы сказали селяне, знай они его истинный возраст? И то как и с чем ему приходится жить. И с каким искушением приходилось бороться. Хворь его победила. Но он тоже победил. Почти. Он нашел выход. Нашел там, где даже не надеялся. Старые трактаты эпохи войны магов. Конгрегация хорошо поработала. В свое время пламя сложенных из древних трактатов костров достигало небес. Но человеческую память не уничтожить полностью. Правда может быть погребена под горами лжи, затеряться в тысячах ненужных фактов, исказиться до неузнаваемости. Но она остается. Надо только понимать где и как ее искать. Пол слова здесь, фраза там. Переступить себя и слушать лекции безмозглых всезнаек — историков. Внимательно слушать. Вступать в дружеские дискуссии по переписке с философами. Угощать вином заезжих менестрелей. Поговорить с десятком, сотней, тысячей. Собрать вместе слухи и байки, а потом аккуратно и методично иссечь воспаленную плоть лжи и домыслов, сшивая тонкой иглой из получившейся мозаики целую картину. Ответ был под носом. Почти никакой магии, только наука. Не зря ведь некоторые святые отцы (признанные впрочем безумцами и малефиками) утверждали, что никакой магии нет. Что есть только те процессы которые человеческий разум пока не способен объяснить. Пришедшие. Звездные странники. Секрет хранился в их крови. В их шифре жизни. В проклятом Горниле. И он рискнул взяться его прочитать. И у него почти получилось. Почти. Сначала пришлось переехать сюда, в Подзимье, потом собирать материал. Это было сложно. И дорого. На это ушло несколько лет и остатки его состояния. Потом…. Потом были сотни экспериментов. Сначала на животных, потом на себе. Тонкий мост над пропастью безумия и тьмы, который он дерзнул пересечь. Знания которыми он теперь обладал. И теперь… Теперь молодость, здоровья и сила, были рядом. Только протяни руку и все вернется. Острота и живость ума, зоркий взгляд, неутомимая сила, отточенная десятилетиями практики твердость и точность движений. И никакой боли. Процесс был сложен, многоступенчат, некоторые ингридиенты было просто невозможно купить за деньги, а процедуры вызвали бы у большинства отвращение и ужас. Перекроить собственное тело, изменить саму суть плоти, изгнать из нее даже признаки затаившейся болезни… Сколько жизней он бы мог еще спасти, сколько чудесных открытий сделать? Кто знает… С трудом отведя взгляд от чуть заметно бившейся на шее спящей девушки жилки Дроменус криво усмехнулся и кряхтя встав с лавки прошествовал в дальний угол комнаты. Он провел лишь часть процедур. Остановился не пройдя и половины пути. Потому что… потому что испугался. Смалодушничал. Задался вопросом сможет ли после окончания процесса считать себя человеком. Станет ли вечноживущим подобно пришедшим или превратится в пометника — гибрида. Сможет ли… Хватит. Надо умыться. И поспать. Бессонная ночь его почти доконала. Ноги болели, в коленях щелкало, спина скрипела и отдавала жгучей болью при каждом движении, а голову будто набили мокрым песком. Да, надо поспать. Хотя бы пару часов сна и он почувствует себя лучше. Намного лучше. Опустившись на узкое и жесткое ложе, эскулап помассировав лицо болезненно сжав губы принялся расшнуровывать ворот туники. Он заслужил отдых. Ханни повезло. Повезло, что он оказался рядом. Глаз девчонке конечно уже не вернуть, но он в очередной раз сделал то, что до сих пор считается невозможным. То, за что имеющие власть осыпали бы его золотом. Сотворил девушке новое лицо. Не просто зашил раны, как сделали бы городские неумехи, а именно сотворил. Вправил и пересобрал кости, перекроил кожу и мышцы, вставил на место с таким трудом собранные им в куче выметенного из избы сора зубы. Шрамы со временем рассосутся, рубцы исчезнут, и за маленькой Ханни, несмотря на отсутствие глаза, снова начнут увиваться половина деревенских парней. Ведь теперь девочка будет выглядеть как настоящая аристократка. Но самое главное, у нее будут дети. Сшить все разрывы ???????[3], не вторгаясь в брюшную полость было пожалуй даже сложнее чем по кусочкам собирать раскрошенную практически в кашу челюсть, но он справился. И сделал это хорошо. Очень хорошо. Девчонка не потеряет возможность иметь детей. С такими мелочами, как разорванная печень, смещенные и отбитые почки, сломанные ребра, внутренние кровоизлияния в мозге и прочее помогли справится щепотка мясных грибов и… особые процедуры… те процедуры которые он разрабатывал и хранил в тайне многие годы… те, о которых даже записей не вел, предпочитая столь ненадежное хранилище как собственный разум. Просто очень уж не хотелось гореть на костре если все вскроется. Нет, он не вмешался в суть человеческой природы в той же степени как поступил с собой. Нет конечно. Проводить эксперименты на людях, пусть и умирающих, без их согласия совершенно не этично. Даже спасая им жизнь. Процедура была давно отработана на нем самом. И в намного большем масштабе. Он применил минимальное вмешательство. Самое минимальное. Просто немного аккуратных вливаний особой вытяжки плотоядной красной плесени, что здесь на севере часто называют гнилью, в спинной мозг девочки. И введение раствора золотого листа и спор мясного гриба ей в кровь. По отдельности эти процедуры были однозначно смертельны. Но в совокупности… В совокупности результат превышал даже самые смелые ожидания. Подстегнуть кроветворение, придать сил, изгнать заражение, и запустить процессы регенерации. Если правильно соблюдать порядок и дозировку все абсолютно безопасно. Теперь девочке не страшна ни одна хворь, и ее раны будут заживать намного быстрее чем у большинства людей… А с… побочными эффектами. С побочными эффектами она справится. Научится справляться. Со временем. В конце концов, то с чем она столкнется не будет иметь и десятой части силы с которой приходится иметь дело ему. Устало забросив тунику на стоящий у кровати табурет, Дроменус опустился на постель и потянулся к сапогам. Все будет хорошо. Одурманенная сонным зельем девчонка не очнется как минимум до утра. А там посмотрим… Он оставит ее у себя. Как и предложила северянка. Да. Оставит. И возьмет в ученицы. Пусть женщина — медикус и является нонсенсом, он ему не в первой нарушать, как гласные, так и негласные запреты. Пришло время уходить от замшелых традиций. Он попробует передать Ханни все, что знает сам. Знание не должно угаснуть. Не должно пропасть. И вот это будет настоящим чудом, тем добрым делом, которым он действительно сможет гордиться. Это будет его бессмертием.

Неожиданно, эскулапа пробила судорога. По позвоночнику будто прошлись ножом. Тело выгнулось дугой, тут же скрючилось в комок, снова выгнулось…

— Нет… Нет!.. Застонав лекарь перевернулся на бок и скатившись с кровати на пол с ужасом уставился на стремительно чернеющую кожу ладони. — Нет… Я ведь нашел способ… Я ведь почти справился… Взгляд Дроменуса сосредоточился на пульсирующих в центре стремительно расползающегося черного пятна вздувшихся веревками сосудов. Ошибка. Он совершил ошибку. Видимо несколько капель не обезвреженного раствора попали к нему на кожу. Как? Он ведь был предельно аккуратен и осторожен. Принял все возможные меры безопасности… Для обычного человека заражение гнилью означало смерть. Для него… Вырвавшийся изо рта Дроменуса возглас больше напоминал змеиное шипение. — Сорок лет… Он сдерживал это больше сорока лет. Суставы медика захрустели словно пригоршня перемалываемых в ступке желудей. — Нет, пожалуйста… С уголка губ Роджелуса потянулась ниточка иссиня черной жижи. — Нет… Я ведь заглушил жажду… — Не вставая с четверенек, скрипя зубами от боли при каждом движении, старик пополз к резному комоду — туда, где на полке, в шкатулке черного камня хранилося заветный флакон. Он уже почти видел как он срывает зубами притертую стеклянную пробку как вдыхает вьющийся над горлышком золотистый дымок, как капли драгоценного состава обжигая льдом текут ему в горло, как чернота уходит, а по венам начинает течь выжигающее тьму жидкое золото… Он справится. Он всегда справлялся. Он почти чувствовал это… почти… Он победит тьму. Он… Он хозяин всего золотого. И ему нужно поесть.

По паучьи выгнув лапы, существо называющее себя Дроменус Роджелус цу Асиньио с присущей только диким зверям грацией перевернулось на живот и шустро подползло к лежащей на столе девушке. — Нет… Ноздри монстра расширились с шумом втягивая в себя воздух.

— Нет… В глубине превратившихся в две вертикальные щелочки зрачков сверкнуло пламя.

— Нет… — Роняя с губ черную пену уже мало напоминающее человека чудовище раскрыло усеянную кривыми словно у хищной рыбы игольчато острыми клыками пасть и зарычав впившись в тело даже не вздрогнувшей жертвы принялось с хлюпаньем всасывать в себя брызнувшую в глотку сияющую золотыми прожилками ало-карминовую жидкость.

— Да… — Кровь заливала подбородок, стекала по шее, брызгала на натертые воском доски пола, но существу было все равно. Тварь мучил голод. Голод, который она терпела почти сорок лет.

– -

Аккуратно поставив бурдюк на крышку пустой, рассохшейся, сочащейся по швам, потдающей гнилью влагой, бочки для сбора воды, Мрачек Пучка медленно развернулся к загону. Свиньи смотрели выжидающе.

— Ну чего, думаете, небось, я пальцем деланный? Забыл, что вас кормить пора? — Ворчливо буркнул он и с кряхтеньем перевалив тяжелое ведро через стенку загона вывалил его содержимое в корыто. Ответом его действиям стало деловитое похрюкивание.

Некоторое время понаблюдав за толкающейся, повизгивающей, громко чавкающей идущей волнами массой жирных боков, покрытых грязью спин, отвисших, почти волочащихся по земле брюшин, покрытых слизью пятаков, топочущих копыт и подрагивающих хвостов Мрачек недовольно покачал головой.

— А свинки — то волнуются. Волнуются-то свинки. — Забормотал он себе под нос еле слышно. — Погоду чуют, что ли? — Пучка усмехнулся. И почему люди так свиней не любят. Умные ведь животинки. Поразумней некоторых собак будут. Разве, что говорить не умеют…И уж точно лучше этих дурацких овечек. С его свинок вся община почитай зиму салом да грудинкой копченой лакомится. А его пьяницей и дураком считают. Несправедливо это. Ой несправедливо. Он ведь можно сказать почти самый зажиточный двор держит. После братца- Денуца конечно, да этого здоровилы зазнайки — кузнеца. Сам держит. Без батраков. Он что, пальцем что ли деланный, батраков нанимать? Сам выдюживает. А что пьет, так это с устатку, да от того, что у него бабы нет. Была бы баба, все веселей бы было, и пить было бы не надо. А так, ведь скучно оно. Когда один. Совсем скучно. Иногда хоть волком вой. А баба бы и в доме убиралась и едово готовила и по хозяйству бы помогала, да и поговорить было бы с кем. Только вот невезучий он. Когда еще молодой совсем был, брал его тятька в город на ярмарку. А там ему магутка гадать взялась. По руке. Наговорила всяко разного, приятственного и деньгу с него вдруг потребовала. А откуда у него монеты? Тогда магутка рассердилась, глаза свои черные, страшные выпучила и проклятье ему в лицо выкрикнув убежала. Запомнил он то проклятье. На всю жизнь почитай запомнил. «Чтоб тебе всю жизнь разорвало. Вот оно и разорвало. Не смотрят на него бабы. А ежели смотрят то кривятся будто в навоз наступили. И чего справгшивается? Он ведь не пальцем деланный. Хозяйство свое есть, свинок держит, старается. Вон, даже вдовица Кирихе, что говорят за монетку с легионерами кровать делит, нос от него воротит. А чего воротит непонятно. Она ведь тоже одна живет. Без мужика. А он без бабаы. Все одно к одному получается. Чай не девка молодая, ломатся. Он вон ей даже зимой аж пол тушки принес мясца-то. А она не приняла пдарка. Глупая баба. А так бы жили вместе и всего делов. Хозяйства бы объединили. Он бы новый дом построил. Он ведь и плотничать умеет. Покосившись в сторону слегка кривобокой, отчаянно нуждающейся в починки избы Пучка вздохнул. Ну точно дурная баба. И проклятье, чтоб его. Он было дело даже в город ездил, к колдуну обращался, чтоб тот проклятье снял. Сезон денюжку копил. Колдун монеты-то взял, потом долго на него смотрел, крутил пальцами. А потом сказал, что пить ему надо бросить, мыться да бриться почаще, одежу новую купить, да за хозяйством ухаживать. Чтоб оно справным было. Вот тогда, мол баба в доме и появится. Тфу. Шарлатан, а не колдун. Он что пальцем деланный чтобы новую одежу покупать. Да и чего ему с этого бритья. А хозяйство у него и так справное. Вон свинки то какие жирные.

— Бесово семя. — Буркнул Пучка и отбросив ведро потянулся к бурдюку. Брага была кислой и отдавала гнилью. В голове приятно зашумело. Мрачек усмехнулся. Вот так. Вот так-то оно уже лучше. И солнышко ласковее светит, и в груди тепло. А бабы. Да и бесы бы с ними. Ну заведет он бабу себе и чего? Будит она ныть да пилить его словно он лесина какая. То не так, это не так. То сделай да это. Крышу поправь, дом проконопать, дрова наколи, очаг почисть, ножи наточи, тюфяк свежим сеном набей, одежу новую ей купи, на ярмарку свози, отхожее место во дворе выкопай. С города опять же ей подарки возить надобно будет. Гребешки да бусы. А на кой эти гребешки да бусы стеклянные? Или платья нарядные, да ленты шелковые в волосы? Баловство одно. Нет. Не нужна ему баба. Вон у него свинки какие ладные. Умные ведь животинки. Покончив с содержимым бурдюка, Пучка нетвердой походкой отправился к дому, взошел по перекособоченным, почти скрывшимся под слоем грязи, скрипучим доскам крыльца и толкнув рассохшуюся, криво висящую на растянутых кожаных петлях дверь шагнул в дом. В ноздри ударил запах прокисшего пота, застарелой мочи и гнилого сена.

— И в правду тюфяк что ли подновить? — Задумчиво буркнул себе под нос Мрачек. И грузно протопав по отчаянно скрежещущему прогнившими досками полу, со стоном сел на кровать. Нет. Устал он что-то. Поспать надобно. Он что пальцем деланный чтоб уставшим тюфяк набивать? Себя уважать тоже надо. Закряхтев, Пучка повалился на бок и с недоумением уставился на зажатое в руках острое трехгранное шило. А это еще откуда? С чего он это шило достал? Кожушок подшить? Да зачем его подшивать? Лето ведь. Как зима наступит так и займется. И почему на нем кровь. Задумчиво пожевав губами, пьяница уронив инструмент на пол лег на спину и прикрыл глаза. Завтра дождь будет. Надо бы бочку открыть. Потом. А сейчас поспать надо. А потом разберется. Улыбнувшись Мрачек подсунул под голову руки и облизнув губы сладко засопел. — Во имя твое. — Прошептал он еле слышно.