Чтение онлайн

— А-а-а. гады вы все, чтоб вас подняло да о земь шмякнуло! Засранцы и гады! Чтоб у вас сучье вымя повылезали так чтоб вы и ходить не могли! Только мужу моему не сказывайте… А то ярится он сильно… — Крикнуа им вслед Ната и подтянув подол платья скрылась в доме. Дверь избы громко хлопнула, раздался звук задвигаемого засова.

— Создатель знает что. — Покачал головой ксендз и ускорив шаг нагнал дикарку. — Не спеши, Сив. День только начинается.

— Это уже какой двор? Пятый? — Почесав в затылке, дикарка досадливо сплюнула под ноги. — Ипполит это дерьмо какое-то. Пятый двор и каждый рассказывает что-то свое. Я еще одной такой истории не выдержу. И как Ллейдер это терпел?

— Отец Ипполит. — Уныло покачал головой, кснедз. — Я тоже уж и позабыл как оно бывает. Что думаешь Сив?

— Думаю, вечером гроза будет. — Сплюнула под ноги дикарка. Словно подтверждая ее слова вдалеке грохотнул гром.

– -

На чердаке было холодно и тесно. Давно не чиненная, местами просевшая крыша протекала, в щели сыпались кусочки, прикрывающей потемневшие от влаги доски, прелой соломы, пахло сыростью, насквозь промокшая шерсть изодранных штанов неприятно прилипала к коже, и Дорди чувствовал себя совершенно несчастным. Болело все. Ребра, ноги, спина, руки. Казалось, в теле не осталось ни одной кости, которая бы не просила пощады, но сильнее всего досталось его шее. Голова упорно отказывалась поворачиваться вправо, а стоило ему что-то сказать горло тут же будто охватывали раскаленным стальным обручем. Впрочем, это было неудивительно. Вчера его изрядно потрепало. Сначала от оказавшейся вовсе не божьей дочкой, а северной великаншей-людоедкой бешенной бабищи. Потом от Денуца, и наконец от Грена Поннца хозяина Мохнушки. К счастью, он к этому времени уже изрядно перебрал с брагой и избиение ограничилось парой тумаков и пощечин. Ну и обещанием до конца сезона бесплатно работать на его хозяйстве. Так или иначе, чувствовал себя подросток не слишком хорошо, и когда дядька Денуц велел ему не выводить сегодня овец на пастбище, а отдохнуть и просто немного «погулять по поселку и помочь заодно святому отцу», Дорди вздохнул с облегчением. Кто же знал, что эта «прогулка» закончится здесь, на чердаке заброшенной хаты? Чуть слышно всхлипнув, Дорди вытер невольно выступившие на глазах слезы. Бояться нечего. Никто его здесь не найдет. Место было проверенным. Проверенным и надежным. Сколько раз он здесь прятался. От решивших его избить старших мальчишек, от соседей, и даже от обладающего просто невероятной способностью находить его где угодно старосты. Сюда давно никто не заглядывал. Зачем? Хозяйство забросили почти сезон назад, так что все ценное уже десять раз успели растащить по дворам. Так что тут, на пропахшем мышами чердаке было совершенно безопасно. Бившуюся в уголке сознания мысль о том, что рано или поздно ему все равно придется покинуть укрытие Полбашки предпочитал игнорировать.

«Оно меня не видело. Не видело. Не видело. Не видело».

Завывающий в голове пастушка голос срывался и дрожал от страха. Каждое «Не видело» сопровождалось толчком охватывающей гортань боли. Чуть слышно всхлипнув, Дорди попытался отлепить от паха успевшую изрядно остыть остро пахнущую мочой ткань и поежившись забился еще глубже в угол. Это все дядька Денуц виноват. «Прогуляйся» Сначала Денуц действительно отправил его помочь священнику. Пастор оказался хоть и строгим, но не злым. Расспросил его как он с чужаками встретился. Заставил несколько раз повторить историю про овцу и видимо удовлетворившись ответом «не знаю, когда нашел, она уже зарезанная была», махнул на него рукой и велел принести к дому, где поселились страшные чужаки, еды, помочь хворому барону, а потом заниматься своими делами. Еду он отнес, а вот на барона даже поглядеть не получилось толком. Гретта, разбойница, которую чужаки почему-то не убили, а в полон взяли его почти сразу выгнала. Сказала, что барон спит, так что она сама справится. То обстоятельство, что барон не спал, а с дурацкой улыбкой сидел на лавке и роняя с губ тонкие ниточки слюны пялился на пламя невесть зачем растопленного очага, чужачку совершенно не смущало. Было немного обидно. Разбойница была красивая. Хоть и битая, с лицом в синяках да шрамах. И одевалась так, что все видно. К тому же от нее приятно пахло какими-то душистыми травами, в избе было тепло, оставшейся каши было достаточно, чтобы прокормить пол дюжины мужиков, и Дорди решил было заявить, что остается, но именно в этот момент Гретта просто схватила его за шиворот выставила его за порог. Пойти украсть, что нибудь сьестное по соседним дворам, тоже не удалось — по пути его перехватил дядька Денуц, и велел глаз не спускать со священника. Пришлось следить. Это было не сложно. Слух у Дорди с рождения хороший, а спрятаться за поленницей или за углом сарая всякий дурак сможет. Сложнее было запомнить, о чем священник болтает. Но Дорди справился. Вернее справлялся ровно до того момента пока все мрачнеющий с каждым переданным разговором Денуц не послал его посмотреть, что дед Рожелиус делает с Ханни. Это была странная просьба, да старосте не откажешь. Да и здорово это к деду Рожелиусу сходить. Лекарь, он добрый. Другие старики обычно на него только ругались. Особенно бабка Тонка, у которой он в прошлом годе перину скрасть хотел. А чего? Зачем ей две перины? Ох и слино тогда его побили, а бабка вредная до сих пор на него волком смотрит. Дурная она. А дед рожелиус не дурной. Не ругается, не дерется, хворостиной со двора не гоняет. В дом, правда не приглашает никогда, говорит не любит когда топчут, но вот лакомством каким нибудь угощает частенько. Медом например, или репкой печеной. Или даже пол кружки вина плеснуть может — «чтоб молодую кровь укрепить». Не наливки или выморожня, а настоящего душистого вина, такого как в городе продают. Просьба конечно была необычная. Ну зачем за лекарем подглядывать, если можно просто спросить так мол и так, как там девчонка? Но, дядька Денуц сам последнее время был странный. Сегодня например, велел все тела, даже своей дочки — Маришки и братьев Реймер, не на жальник нести, а в подвалы, на ледники сложить. Пусть мол пока полежат, до Иператорова дня, батюшка их отпоет, а потом можно и на жальник. Раньше такого не делали. Впрочем, Дорди об этом особо не задумывался. Сказали подглядеть, он и подглядит, первый раз что-ли? Дел-то с заднего двора подкрасться да в окно заглянуть. За дедом Рожелиусом шпионить вообще легко, глуховат он, видит плохо, и окошки не бычьим пузырем, как все нормальные люди затянул, а слюдяной мозайкой прикрыл. Почти такой же, как в церкви у алтаря, только не разноцветная, а прозрачная. А потом… Потом можно и на ледник пробраться. Поглядеть на Маришку голую. Ну и что, что мертвая да маленькая еще. Вон для чужаков, чтоб с ней поженихаться не маленькая оказалась. А он ведь и не будет ничего такого делать. Только посмотрит и все. Да только посмотрит. Страсть как охота на мертвяков поглядеть. Особенно на Маришку. Первую часть плана Дорди выполнил легко. Удостоверился что на улице никого нет, не обращая внимания на боль покрытом синяками теле сиганул через забор, на четвереньках прополз через двор, и встав на цыпочки заглянул в полутьму избушки лекаря…

Зубы подростка снова невольно лязгнули. Мысли разбежались словно напуганные тараканы с обеденного стола. Перед глазами замелькали красно-бурые точки.

«Оно меня не видело. Не видело. Не видело. Не видело».

Болезненно сглотнув заполнившую рот слюну Полбашки с трудом подавив желание шмыгнуть носом, с ужасом уставился в сторону чердачного окна. Он что-то слышал. Точно слышал. Какой-то скрип. А если это оно поднимается по лестнице? Что если оно его все-таки выследило? На грудь и подбородок потекла сочащаяся из носа слизь, но пастушок не обратил на это никакого внимания. Чудовище. В селе ходило чудовище. Он видел его собственными глазами. Видел, как оно расправилось с Ханни. Деда Рожелиуса оно тоже скорее всего съело. А потом его одежу нацепило. Как волк говорящий в старой сказке. Зачем? А кто же чудище поймет? Да и не важно это. Разум пастушка с натужным скрипом переваривал одну мысль. Если он успел разглядеть чудище, успело ли оно разглядеть его?

«Оно меня не видело. Не видело. Не видело. Не видело».

Звук повторился и Дорди задохнувшись от страха зажал себе рот.

«Не видело. Не видело. Не видело».

Фраза билась в черепе словно пойманная в силок птица. Почти потерявший голову от страха подросток сжался в комок и закрыл глаза.

«Ты дурак, Дорди. Дурак и всегда им был. Поэтому к тебе и относятся как к дураку. Ни больше ни меньше. Пасти овец за четыре гроша в сезон, когда в других деревнях пастухи за подобную работу получают две серебряные монеты. Гнуть спину за корку хлеба и миску объедков. В зной в дождь и в стужу. Терпеть их насмешки. Ты знаешь только как подчиняться, продолжаешь безропотно пасти овец в одиночку, даже не думая о том чего достоин на самом деле. Всю жизнь. Всю свою жизнь, ты только принимал затрещины и зуботычины. Никогда не требовал своего. Не спрашивал и не слушал. Позволял обращаться с тобой как со скотиной. Ха. Слабый, никчемный, глупый, бесполезный. Неужели ты решил, что я тебе отвечу? Ты ведь даже имени моего не знаешь. Но почему-то уверил себя, что все будет как в глупой, рассказанной тебе старым прохиндеем сказке. Одна жертва и любое твое желание исполнится? А ты не подумал, что мне просто не нужны подобные сделки? Или ты надеялся, что мне, покинутому, забытому, преданному собственным народом, достаточно будет несколько капель крови одной единственной облезлой и тощей овцы? Ну что, Дорди сын Фаранма по прозвищу Полбашки? Сам ведь знаешь чьей крови я хочу. По настоящему хочу. Уж точно не овечьей. Так и будешь сидеть, скулить о своей никчемной жизни, ссаться от страха в своей воняющей нечистотами норе, или все таки докажешь мне, что стоишь чуть больше коровьей лепешки? Давай, еще есть шанс. Думай, думай, думай. Давай, давай, давай. Ты ведь можешь. Вон, Ната третьего месяца как шестого родила. В дом пробраться как делать нечего. Муж ее небось уже с утра пьяный спит, а сама она наверняка курей кормит. Младенца в охапку и бегом в лес. Это жертва меня разбудит. Да разбудит. Вернет мне силы… И тогда… Тогда тебе ни люди чудища не страшны будут. Давай, давай, давай. Склонись передо мной, дай мне крови, стань моим жрецом. Моим голосом. Моей рукой. Во имя мое, неси мое слово, мою волю, мою силу, и я дам тебе все что ты захочешь. И даже больше».

Судорожно выдохнув выпучивший от смеси восторга и страха глаза подросток принялся заполошно оглядываться по сторонам. Прозвучавший в голове низкий, наполненный какой-то нечеловеческой силой, голос был настолько реальным, что Дорди на мгновение показалось, будто его обладатель стоит у него за спиной. Но на чердаке никого не было. Все та же сырость, грязь, паутина и сыплющийся за шиворот соломенный сор. И никого. Но ведь он точно что-то слышал. Стараясь двигаться как можно тише пастушок перевернулся на четвереньки и медленно пополз к окну. Голос прав. Хватит. Он слишком долго терпел. Слишком долго. К чему мучить себя сомнениями и страхами? Надо просто решиться. Просто решиться действовать. А сначала выглянуть и посмотреть. Просто выглянуть и посмотреть. Медленно. Аккуратно. Тихо. И если страшное чудище за ним не идет… Что же. Он сделает то чего хочет бог. Его бог. Да-да. Только его бог. Сильный бог, могучий бог, добрый бог. И тогда никто, никто, никто, больше не сможет его обидеть. В подвинувшуюся на четверть шага ладонь впилось что то острое и мальчишка чуть не вскрикнул от неожиданности.

«Это просто заноза мой маленький дурачок. Обычная заноза. Пара капель крови. А еще ты ведь знаешь — внизу никого нет. Если бы чудовище тебя увидело, ты был бы уже мертв. А теперь подумай. Подумай о том почему люди ведут себя так будто ничего не случилось? Подумай, мальчик. Четверть людей в селе просто пропала. Подумай, что в действительности должно было случиться после первого исчезновения. А после второго? Поиски собаки, прочесывание леса, весточка о помощи… Воины и жрецы в селе… Подумай почему здесь до сих пор нет ни солдат из крепости, ни охотников, ни егерей? Кто-то хочет взять этих людей себе. И у него почти получилось. Но это мои люди. Моя земля. Мое стадо. И ты можешь стать его пастухом. Давай, давай, давай…

Из уголка трясущихся губ Дорди потянулась тонкая ниточка слюны. Глубоко вдохнув через рот, подросток посмотрел на пострадавшую ладонь и сдержав болезненный стон вцепился в кончик засевшего под кожей кусочка дерева зубами. Голос бога был прав. Хватит быть трусом. Чувствуя себя так как будто только что проснулся и сейчас стряхивает с себя остатки сна, Полбашки встряхнул головой и оскалившись выплюнул занозу себе под ноги. Да что же это такое творится?! Неужели никто не заметил?! Надо предупредить пастора. И чужаков. Точно, они ведь вместе. И гнилоедка северная хоть и дурная но вон как дерется — они его защитят. Точно защитят. Или… или он послушается голоса. Голос ведь добрый. Ругает, но не зло. Предлагает… Это ведь так просто… так просто, украсть этого противного младенца у злой тетки Наты и тогда

«ВСЕ СКЛОНЯТЬСЯ ПЕРЕД МОИМ ВЕЛИЧИЕМ»…

Полбашки скорчился и заскулил от охватившей его затылок вспышки боли. К горлу подкатил кислый комок. — Я сделаю, сделаю, сделаю. Пробормотал он еле слышно. Расчертившие грязное лицо слезы потекли на пыльные доски с частотой дождевых капель. — Сделаю. — Выдохнул Дорди и снова всхлипнул.

«Хорошо, мой маленький пастух. Очень хорошо. Но ты слишком часто колеблешься. Не можешь отличить злое дело от доброго. Пришло время избавить тебя от сомнений».

Идущий от чердачного окна луч света закрыла тень. Чувствуя как его спина покрывается потом, а в животе разливается ледяной поток Дорди медленно повернулся к выходу.

— Во имя тво…

Договорить Полбашки не успел, тень удлинилась, стала плотнее, доски под ногами поплыли куда-то в бок и на Дорди опустилась черно-багровая тьма.

[1] Следователи.

[2] «Рак». В данном случае имеется в виду тип доспехов, когда нагрудник кирасы выполняется наборным из отдельных горизонтальных пластин, соединённых подвижными заклёпками и ремнями.

[3] Матка.

— Аубыра… В голосе великанши слышалась глубокая задумчивость. — Никогда про таких не слышала. И этот, как ты его назвал… ми-но-та-врус. Слушай, Ипполит, я Гримвальде была, в топях, холмы вдоль и поперек исходила и даже до старой стены ходила. К городам древних. Чего только не видела. Но не таких.

— И не увидишь. — Пробормотал себе под нос похоже полностью погрузившийся в тяжкие размышления священник и на мгновение приостановившись принялся внимательно изучать палисад следующего хозяйства.