Воистину
Шрифт:
Мышкин постепенно вовлекается в танец, который призван подчеркнуть глубокое одиночество каждого из участников.
Интерьер, воссоздающий атмосферу цирковой арены. Настасья Филипповна вздорно понукает Тоцкого, Ганю, генерала, в мощном трагическом и опасном танце выплескивает свою власть над ними. Появляется Рогожин. Настасья, кружась, скользит мимо всех четверых. Постепенно, по одному предмету, с нее спадают одежды — в конце концов она оказывается под золотым шаром в одном лишь белом трико. Одну руку поднимает к шару, другую протягивает Рогожину, который в ожидании стоит в сторонке. Тут к ней подходит Мышкин.
Остановись! Молю тебя, лицо моей единственной любви, останься светлым, чтоб из-под ресниц на мир глядели два прекрасных глаза, лицо моей единственной любви, пускай твой гладкий лоб возвысится над бурями сомнений. Они твои разделят поцелуи, и осквернят твой сон, и оклевещут — ах, не глядись ты в эти зеркала, тебя в них вожделеет каждый!Мышкин выводит Настасью на авансцену, становится вместе с ней на трапецию, которая опустилась из колосников. Вдвоем они поднимаются вверх. Звучат несколько тактов нежнейшей мелодии.
Будь справедлива, снегу года верни, кто ты сама, пойми, и пусть снежные хлопья тебя случайно коснутся. Да, таков этот мир: и звезда, где мы жили детьми, ныне в колодцы дождем часов пролилась, их застывшим весельем. Это лишь жалкая тень в прошлом веселой игры: ветер, качели и смех, но не то теперь время, и сам для себя — никто, всякая цель — пуста, и музыка только сбивает: не попадая в тон, вторишь упорно песне старинной, что нас поманила счастьем. Только не лезь в толпу, не лезь в оркестр, в котором нас проигрывает мир. Ты рухнешь, только выпустишь смычок, заговоришь на языке телесном, на бренном языке.Настасья соскальзывает с трапеции прямо в объятия Рогожина.
Перед огромной красной иконой стоит стремянка, на ней сидит Мышкин. Рогожин лежит на нарах и с нарастающим возбуждением слушает рассказ Мышкина, напряженно наблюдая, как тот спускается вниз.
Ко всем своим мгновеньям прибавляю одно чужое, не мое мгновенье, мгновенье человека, которого всегда ношу в себе; его лицо и в этот самый миг со мной — мне не забыть его, пока живу. (Нет, не мираж, не порожденье сумерек вечерних!) Покрыто инеем тюремной ночи, зеленой изморосью тянется к утру, глядевшими когда-то в небеса глазами — сквозь решетку. По ледяным проходам рук и ног заключенного сон покидает. Охранника шаги в груди рождают эхо. Ключ отпирает стон. Слов у него уже нет, и никто его не поймет, но несут ему мясо, вино, в милосердии упражняясь. Только он погружен целиком в церемонию облачения, не видит ни щедрых даров, ни глупой жестокости правил. Начинается долгая жизнь, дверь открылась, осталась открытой, а снаружи все улицы слились в общий гул голосов всех на свете, кто гонит его: все ближе кровавое море, напоенное смертными казнями всех преступных судов на земле. Что-то общее есть между нами и судьями — их приговор: человек с неподдельным лицом доберется до сути в тот миг, когда голову склонит на плаху (хоть лицо его бело, недвижно, мысли, если он мыслит вообще, не имеют значенья, он видит только ржавую кнопку на плаще палача). Сходство есть между нами и осужденным — он нас убедил, что убийству, которое мы готовим, и убийству, нам уготованному, предшествует истина. И вот некто предстал предо мной, я предстал перед кем-то — и знаю, как постичь эту истину: жить вашей жизнью и принять нашу смерть. Но я смертен и, значит, ничему научить не смогу: если б мог, то лишь в эту секунду — только в эту секунду и мне бы нечего было сказать.Рогожин вскакивает и сталкивает Мышкина, который как раз спустился на самую нижнюю ступеньку, на пол. Снова звучит нежнейшая мелодия. Рогожин преображается, подходит к Мышкину, поднимает его с пола и некоторое время держит на руках. Они обмениваются нательными крестами.
На пустой темной сцене тонкими белыми контурами проступают очертания дома, напоминающего замок. Через всю декорацию тянется балетный станок, возле него стоит Аглая в белоснежной пачке. Мышкин, стоя лицом к публике, читает вариации на тему пушкинской Баллады о бедном рыцаре и ни разу не поворачивается в ее сторону. Всякий раз, когда текст перебивается музыкой (звучит ритурнель [25] ), Аглая виртуозно проделывает одно и то же хореографическое упражнение. В начале звучит музыка.
25
Ритурнель — инструментальная тема, служащая вступлением к песне или арии. Может повторяться между разделами, а также завершать произведение.
Звучит ритурнель. Аглая выполняет упражнение.
Пока шла подготовка, я избегал городов, и жил я опасно, как живут те, кто любит. После попал я как-то на светский ужин и поведал о смертной казни. И снова меня не стало. Первую свою смерть я принял из рук грозы и подумал: как светел мир, и насколько себя превосходит, там, где я омрачаю луга, треплют землю ветра на кресте, ах, оставьте меня лежать лицом вниз! Синие камни летели ко мне, будили меня от смерти. Падали вниз осколки звездного лика.Звучит ритурнель. Аглая выполняет упражнение.
Исключенный из Ордена, вычеркнутый из баллад, я отправился в путь в настоящем туда, где лежит горизонт, где разбитые солнца — в пыли, где игра теней на таинственных сводах небес декорации крепит, сплетая их из детской молитвы моей. Если четки порвались, по бусинам раскатились, если, целуя складки синего платья мадонны, чувствуешь привкус экстаза долгих ночей, дуновением легким в нишах гасится свет, я выступаю из черной крови неверных, слушаю вновь лебединую песнь нашу жертву отвергшей истории.Звучит ритурнель. Аглая выполняет упражнение.
Призываю недуг, призываю безумие путь мой прервать, отнять у меня свободу. Захлестни, поток, вырви плоть мою из-под ножа, занесенного мною, чтобы ее разорвать. Дуновением, духом, что в ней рвется ввысь, и дыханьем своим — я его задержу в знак того, что мой рот не спросил ничего наперед, что ждет меня, как и когда на наших глазах свершится творение.Звучит вторая часть ритурнеля, Аглая недвижным взглядом смотрит на носки своих туфель, застыв в последней позиции упражнения.
Аллея в курортном городе, на заднем плане — павильон для оркестра. Здесь собрались птицы высокого полета — высший свет Петербурга. Занавес поднимается, дирижер оркестра застыл с поднятой палочкой в руке. Все фигуры неподвижны. Каждый в своей позе, и вся сцена производит впечатление картинки из глянцевого журнала. На авансцене — Мышкин, он чувствует себя здесь не в своей тарелке.
Летают легко, не стану спорить, залетные птицы — повсюду бывали, но ныне пресыщены даже быстрым полетом.Мышкин уходит. Дирижер взмахивает палочкой, звучит музыка, и недвижный птичий базар превращается в обычную аллею, по которой прогуливаются отдыхающие. Когда музыка смолкает, все поворачиваются к капельмейстеру и аплодируют. Незадолго до конца танца появляются Мышкин с Аглаей. Некоторое время они прогуливаются среди прочих, потом выступают вперед. Мышкин обращается к Аглае.