Чтение онлайн

Даже если бы у него еще оставались силы и возможность, Равиль не смог бы сопротивляться или бежать, смертный ужас сковал волю... Побои не были новостью, и чего-то подобного он ожидал от сегодняшнего вечера, но раньше Ксавьер никогда не бил его так. Таш всегда наказывал его, утверждал свою власть, расчетливо и верно. Несмотря на злость, Ксавьер всегда бил метко и точно, чтобы не причинить повреждений больше, чем он намерен позволить в данный конкретный момент, и тонко проходя по грани, которую был способен выдержать "лисенок", не упав затем при всех мордочкой в грязь, и не забрызгав оной своего господина... Ксавьер всегда знал, что делал и какого результата хочет достичь. Сейчас же он попросту месил ногами беспомощно сжавшееся тело, осыпая бессмысленной бранью, и остановился только тогда, когда юноша перестал вздрагивать, потеряв наконец сознание.

– Шалава жидовская!
– от души пнув напоследок острым мыском туфли меж ягодиц юноши, мужчина откинул с лица волосы, и отошел, чтобы перевести дыхание и утолить жажду. Кажется, лисенок перестал его забавлять.

Да и не до возни с мальчишкой сейчас было! Ему нужны были деньги и немалые, чтобы противостоять Ожье, а на казну старика Таша, которой он привык пользоваться как своим карманом, с подачи ловкого свояка был наложен арест в целях обеспечения интересов всех наследников. Получался замкнутый круг: чтобы не упустить свой лакомый кусок из наследства дядюшки, нужны были деньги, а получить их он мог только после дележа наследства. Те средства, что были в обороте, никто не торопился ему предоставлять, резонно требуя доказательств, что поддержка Таша-младшего принесет большие выгоды нежели дела с Грие, а банкиры и вовсе принялись играть в молчанку, изображая из себя слепых, глухих и беспамятных. Дом Бенцони вообще свернул свои дела...

Он сам оказался обложен как лиса в капкане, и как бы не хотелось стереть с блаженной физиономии Медада Луциатто приторно сочувствующую улыбочку, позволить себе это даже в скором будущем Ксавьер не мог.

Зато сорвался на его отверженном племяннике, сожалея лишь о том, что паскудной банкирской семейке от этого не жарко ни холодно... Услышав за спиной тихий мучительный стон, Ксавьер обернулся, равнодушно наблюдая, как его жертва пытается встать или хотя бы отползти. Когда мужчина приблизился к нему, Равиль замер, снова сжимаясь в ожидании удара, но тот только скучающе проговорил в подернутые пеленой боли глаза:

– Ты абсолютно никчемное созданье, золотко! Твой хитрожопый еврейский родственник, стоило им от тебя избавиться, благополучно забыл о нашем честном договоре...

Ксавьер медленно достал из-за отворота кота свернутый вчетверо лист, и юноша дернулся, разом забывая об избитом теле: как же он не подумал, что Таш может взять признание с собой! Мужчина заметил его реакцию на признание и усмехнулся, помахивая в сущности совершенно бесполезной бумажкой. Хорошее настроение понемногу возвращалось.

– Да и мой дорогой свояк, оказался не таким идиотом, как хотелось бы, и на предложение забрать своего малыша Поля на взаимовыгодных условиях, послал в Ад чертей развлекать...

Равиль не отрываясь следил за его движениями и не сразу вник в смысл слов, тем более, что в голове все кружилось и шумело. А потом, внутри вдруг что-то тоненько дернулось и оборвалось - Ксавьер предлагал Ожье его выкупить?!

– Я ему даже намекнул, перед отъездом как раз, что ты не очень-то рад нашему тесному общению, - с наслаждением продолжал Таш, как бледнеет и без того далеко не цветущее лицо юноши, украшенное свежими ссадинами, как шире раскрываются стремительно темнеющие глаза и начинают жалко вздрагивать губы, - Даже намекнул, что очень не рад, и вполне возможно будешь не рад еще больше... Со здоровьем опять же не все гладко... Не стану пересказывать весь разговор, золотко, но ты еще здесь как видишь. Что ж, его понять можно. Ожье человек деловой, себе в убыток действовать не привык, а тебе ж красная цена - грош.

Равиль вздрагивал от каждого слова, беспомощно глядя на своего палача. Больно... как же больно, не вздохнуть даже. ОН - все знал. Он все знал и... дальше мысли идти просто отказывались, но понимание уже наваливалось на него тяжелой глыбой, подминая под себя. Любимый все знал... лишь одна слезинка, неведомо откуда взявшись, скатилась из совершенно сухих глаз.

– Держи, можешь подтереться, - вожделенное признание упало на пол, и Ксавьер все-таки решил добить мальчишку.
– Мне ты тоже порядком осточертел, возни больше, чем удовольствия. Но не переживай, рыженький, на улицу не выгоню, пристрою в надежные руки. Мне хоть какое-то возмещение за все труды, а тебе в борделе будет как дома.

Мужчина ушел решать навалившиеся заботы, не интересуясь больше рыжиком-лисенком. К чему, в самом деле? Толку с него как с козла молока, даже трахать уже надоело: пока добьешься чего нужно, никакого терпения не остается, а личико - еретики на костер веселее всходят. К тому же, все, что хотел, Ксавьер Таш уже сделал.

А лисенок тихонько скулил от боли, забившись в уголок между стеной и кроватью, до которой все-таки дополз, а вот подняться не осталось ни сил, ни желания. Во рту стоял ржаво-соленый привкус, и из носа тоже продолжала сочиться кровь, расплавленным свинцом налились спина и поясница, а при каждом вздохе вдоль ребер проходила острая пила, и проворачивались зубцы штыря, заменившего собой позвоночник. Но это не больно и не страшно. Это всего лишь сломанные ребра и отбитые почки...

И все же боль была настолько сильной, что рассудок оказался неспособен ее вместить в себя. Просто в груди, - вот тут, под самой ладонью, - что-то перевернулось и умерло. Что-то очень важное и дорогое, что помогало жить дальше. Жить, потом ложится под эту скотину, терпеть, сносить побои и издевательства, вставать снова и упрямо идти к цели, надеясь однажды шагнуть на свободу... Какой бы не оказалась и она.

Просто все это время упорно верилось в чудо: что что бы ты не натворил, есть на свете человек, который если узнает, что тебе плохо, обязательно поможет... Просто потому, что такой человек. Наверное, так дети верят в маму и папу, пока не начинают взрослеть, открывая для себя подчас очень горькую правду жизни.

Ребенком Равиль не был очень давно, но верил. Верил в домике у реки, что он придет и заберет домой, только написать, наверное, надо было по-другому... Где-то в глубине души верил, бродя голодным по славному городу Венеции, что если бы узнал, если бы была возможность передать весточку, то примчался бы и помог... Только стыдно было. В тюрьме под тушей коменданта несколько секунд верил, что это он вмешался и спас. Верил, что просто нужно выдержать, дотерпеть и все рассказать, и он не оставит, придумает, как выбраться из западни без потерь... И потом все равно заставлял себя верить, что даже без признания, что если бы только узнал как же плохо, то конечно бы сразу пришел и помог...

Разумеется, он никогда бы не стал плакаться и клянчить, и пусть не суждено было добиться в ответ той самой, единственной любви, - но все же знать, что ты ему не безразличен, не пустое место - тоже многое значит, и именно эта вера до сих пор давала ему силы.

Увы, сказка как всегда оказалась не более чем красивой ложью. Тем более придуманной им самим, и все-все было напрасно... Конечно, Ксавьер наверняка потребовал очень большие отступные, "лисенок" столько не стоит... Эта боль ничего не стоит, потому что ничего не стоит он сам! Так и не заслужил ничего...

И все-таки, как больно!

Чьи-то чуткие руки бережно приподняли, разворачивая навзничь.

– Равиль!

Нет, не он. Он не пришел, не помог и уже не придет... Зачем ему какая-то шлюха? Юноша с трудом разомкнул опухшие веки, чтобы кануть в глубокую синеву... Ну конечно! Следовало догадаться, что Густо сначала побежит к друзьям.

– Равиль... не бойся, - перепуганный до исступления, Айсен лихорадочно гладил спутанные и слипшиеся кудри, - потерпи чуть-чуть! Пожалуйста, только держись, я сейчас приведу Тристана!