Чтение онлайн

Труп нарийца.

Его нашли в дренажном тоннеле. Существо весом в сорок тонн, похожее на чудовищного, лоснящегося червя с лапами. Его убил выстрел переносного ракетного комплекса в пасть. Голова была разворочена, но тело, мускулистое и чёрное, как вар, ещё дёргалось нервными подрагиваниями. Из ран сочилась не кровь, а едкая, пахнущая кислотами и формальдегидом слизь. Она разъедала бетон. А вокруг, в радиусе десяти метров, валялись обломки… и части тел. То, что не успело перевариться. Кусок брони с кличком. Сапог со стопой внутри. Это была не сцена боя. Это была картина кормления.

Ария работала. Резиновые перчатки скрипели на потных руках. Пластиковый мешок в её ладонях шелестел, звук был громче, чем далёкие взрывы.

И тогда началось.

Касаясь плеча одного из погибших у баррикады, она не увидела лица. Она почувствовала последнюю мысль. Вспышку. Острую, как лезвие.

"— Мама, мне страшно" — и тут же, накрывая, чёрная, тягучая волна:

"— Так вот как оно, пустота".

Отдёрнула руку, будто обожглась.

Потом, когда тащили тело того, что умер в тоннеле, в виски вонзился звук. Ненастоящий. Внутренний. Долгий, пронзительный свист шипа, летящего в темноте. И яростное, ликующее рычание. Чужая, хищная радость убийства. На секунду мир пропал, остался только этот звук.

К третьему часу работы видения стали настигать её без прикосновений. Проходя мимо пятна на бетоне, она вдруг ясно ощущала во рту вкус меди — чужой крови, хлынувшей в горло. Видела краем глаза движение, оборачивалась — ничего. Слышала обрывок песни, которую кто-то напевал умирая. Её собственная психика превращалась в эхо-камеру, где безостановочно проигрывались последние секунды десятков незнакомых людей и чудовищ.

Вина, тихая и грызущая раньше, раздулась внутри до размеров чёрной дыры. Каждый мешок, каждый недописанный предсмертный вздох, запечатлённый в её мозгу, был новым камнем на её плечи.

"— Это ты. Если бы не твоя ошибка на Фаросе, вы бы не попали сюда. Если бы ты была лучше, сильнее, умнее, эти люди могли бы жить. Ты украла у них будущее. Ты дыра, через которую в этот мир вливается смерть".

Её тошнило. Руки тряслись. Но она не останавливалась. Она вкладывала в эту работу всю свою ненависть к себе. Каждое прикосновение к смерти было попыткой прикоснуться к собственному наказанию, которое всё никак не наступало. Хотела, чтобы этот запах, этот ужас въелся в неё навсегда. Чтобы стать живым памятником всем, кто погиб из-за неё.

Сержант похоронной команды, человек с лицом, похожим на старую пергаментную карту, хрипло сказал:

— Ферденардес. Перерыв. Иди подыши. Если сможешь.

Ария кивнула, не в силах выговорить слова. Отползла в сторону, сняла перчатки, и её ладони, бледные, сморщенные от пота, пахли смертью и пластиком. Ария посмотрела на свои дрожащие пальцы и на изумрудный мглу купола, которое продолжало мерцать немое. Безразличное светопредставление гибели флотов.

Была в самом центре ловушки. Снаружи — война. Внутри — скотобойня. А у девушки в голове навсегда поселился хор мёртвых. И самый громкий голос в этом хоре был её собственный, безостановочно шепчущий одно слово:

"Виновата".

От запаха Арию отвлекал только холод. Она сидела на ящике из-под патронов за углом ангара, дрожала мелкой дрожью и пыталась выдохнуть из лёгких тот сладковатый, стойкий смрад. Руки всё ещё пахли пластиком и смертью, даже после трёхкратного мытья жёстким, химическим мылом.

Именно тогда она заметила, что лагерь загудел по-другому.

Это был не гул паники. А ровный, деловой гул жизни, вцепившейся зубами в любую возможность. Космопорт обживали. В дальнем ангаре, где раньше хранились запчасти, теперь горел свет. Там организовали постоянный лазарет — слышались приглушённые стоны, звон инструментов, резкий запах антисептика. Рядом, в помещении бывшего кафе, дымила полевая кухня. Запах был тот же — баланда из концентрата, — но теперь исходил из одного места, в определённое время. Появился порядок. Хлипкий, но порядок.

Кто-то приволок из развалин кресла пилотов, поставил их у входа. Там теперь сидели дозорные. Кто-то натянул тент между обломками, создав подобие общей палатки. Откуда-то взялась походная печь-буржуйка, и вечерами возле неё грелись, молча передавая по кругу самокрутку из сушёных листьев местного моха.

По утрам у главных ворот собиралась особая группа. Сталкеры. Добровольцы на вылазки. Они не выглядели героями. Усталые, до предела обвешанные оружием и пустыми рюкзаками. Они уходили в мёртвый город за трофеями: медикаменты с разгромленных аптек, консервы из подвалов, патроны с тел погибших пиратов. Уходили тихо. Возвращались — или не возвращались — ещё тише. Их добыча тут же отправлялась в общий котёл. Это было правило.

И среди этого хаотичного обустройства пробивались ростки чего-то, что уже нельзя было назвать просто выживанием.

В лазарете пожилой сержант, сам с перебинтованной рукой, часами сидел у койки молодого бойца с лихорадкой. Не говорил ничего. Протирал ему лоб мокрой тряпкой, поил водой из шприца. Монотонно, механически. Как будто это действие было последним ритуалом, удерживающим его самого от распада.

Две десантницы в свободную минуту разобрали и почистили свои автоматы. Не потому, что нужно. Потому что ритуал. Потому что знакомый вес разобранного затвора в руках, запах оружейной смазки — это кусочек дома, якорь в настоящем. Они делали это молча, но в тишине было слышно глухое удовлетворение.

Кто-то из техников нашёл в развалинах почти целую гитару. Всего три струны. Вечером у буржуйки он попытался что-то сыграть. Звук был хриплый, жалкий. Кто-то фыркнул. Потом другой попробовал подстроиться голосом. Получилось ещё хуже. И тогда все просто затихли и слушали этот кривой, живой звук, который был громче любой тишины.

Ария наблюдала за этим со стороны, как через толстое стекло. Её собственная реальность была заполнена тягучим звоном в ушах и тенями, мелькавшими на краю зрения. Пока не появился Рей.

Он не спрашивал, как дела. Он просто подошёл, когда она в очередной раз просидела весь обеденный перерыв, уставившись в стену. Поставил перед ней две жестяные миски. В одной — её баланда. В другой — гуще, с несколькими кругляшами синтетической сои.

— Твоя и моя, — сказал он коротко. — Ешь. Иначе упадёшь. А тебя потом таскать.

Он сел рядом и принялся за свою порцию. Молча, быстро, без удовольствия. Процесс. Она медленно начала есть. Было невкусно. Но было тепло. И факт того, что он поделился последним, значил больше любых слов.

Через день, когда у Арии от вида очередного чёрного мешка начало сходить скулы и подкашиваться ноги, Рей материализовался рядом. Не словом. Действием. Он взял у неё из рук лопату и кивком отправил на периметр — «проверить связь с постом на западе». Работа была простая, монотонная. Далёкая от трупов. Он ничего не объяснил. Он просто видел предел и оттянул её от края. Не жалея. Спасая рабочую единицу. Но для неё в этом жесте была щемящая, тихая забота, которую та не могла игнорировать.

Вечером он нашёл её на самом краю лагеря, где она в одиночестве пыталась справиться с мигренью после псионической вспышки — внезапного крика, прозвучавшего в голосе. Звук уже стих, но за ним осталась тупая, раскалённая боль за глазами.