Чтение онлайн

Или мой? Хмм…

Я двинулся дальше по рядам, уже не пытаясь заговорить ни с кем, просто шёл и наблюдал. Люди расступались передо мной, как вода перед носом корабля, и смыкались за спиной с тихим шёпотом, который затихал, стоило обернуться. Прямо Моисей на прогулке, только вместо моря у меня толпа перепуганных торгашей, а вместо земли обетованной впереди маячит разве что перспектива сдохнуть голодной смертью.

И тут я заметил знакомую фигуру.

Степан торговался у лотка с корешками, размахивая руками так, будто отбивался от роя пчёл, и орал что-то про грабёж и разбой средь бела дня. Продавец вяло отбивался, но по его лицу было видно, что он уже давно сдался и просто ждёт, когда этот сумасшедший старик наконец выдохнется и соизволит забрать свой товар.

Я остановился в нескольких шагах, раздумывая, стоит ли подходить, и в этот момент старик повернул голову и заметил меня. Лицо его просветлело, морщины разгладились, и он уже начал поднимать руку для приветствия, открывая рот, чтобы что-то крикнуть.

А потом что-то изменилось.

Его взгляд скользнул куда-то мне за спину, задержался там на долю секунды, и рука замерла на полпути, будто натолкнулась на невидимую стену. Улыбка стекла с лица, как вода с камня, и ладонь медленно опустилась на прилавок с деланной небрежностью, мол, я тут просто товар щупаю, ничего особенного, никого не приветствую, вам показалось.

Я обернулся, уже догадываясь, что увижу.

В пяти шагах позади меня стоял парень лет двадцати пяти, плечистый, стриженный под ноль, с тяжёлой челюстью, которой можно было колоть орехи, а можно было пугать непослушных детей на ночь.

Он не делал ничего особенного, просто стоял, засунув большие пальцы за пояс, и смотрел. Даже не на меня, а мимо, на Степана, с той особой ленивой скукой, которая бывает у людей, привыкших к власти и знающих, что им достаточно просто появиться, чтобы все вокруг начали нервно потеть и вспоминать свои грехи.

Степан судорожно отвернулся и уткнулся в свою сделку с удвоенным рвением. Только теперь он уже не торговался, а наоборот, соглашался на всё подряд. Да, эта цена отличная, да, забирай оптом, да, скидку сделаю, только давай быстрее, у меня дела.

Торговец, который минуту назад отбивался от старика как мог, теперь смотрел на него с искренним недоумением. Ещё бы, продавец сам себе режет прибыль — такое не каждый день увидишь.

Парень постоял ещё несколько секунд, удовлетворённо кивнул каким-то своим мыслям и двинулся дальше.

Я проводил его глазами, наблюдая, как он шёл по рядам, как торговцы съёживались при его приближении, как один из них, пузатый мужик с рыбного лотка, кланялся и улыбался так широко, что было больно смотреть. Парень даже не остановился, просто взял кусок жаренной рыбы, сожрал на ходу и пошёл дальше, не заплатив.

Вот оно как тут работало: не угрозами, не криками, а просто присутствием и пониманием того, что может случиться.

Я посмотрел на Степана. Старик уже закончил свою сделку и теперь сосредоточенно пересчитывал медяки, всем видом показывая, что он очень занят и вообще никого вокруг не замечал.

Подходить не стал. Какой смысл? Он не был трусом, просто хотел дожить до завтра. А я вчера размахивал красной тряпкой перед быком по имени Кривой, и теперь все, кто оказывался рядом, автоматически попадали под раздачу.

Я развернулся и пошёл прочь с рынка.

В голове крутились цифры, и пока что расклад выходил паршивый. Без поставщиков не было сырья, без сырья не было зелий, без зелий не было денег. Через три дня директор захочет свои пятьсот золотых, и если я их не найду, весь мой план накроется медным тазом.

Неприятно, но не смертельно, потому что любую проблему можно решить, если правильно подойти к вопросу.

А вечером как раз намечалась встреча с источником всех моих сегодняшних неприятностей. В банях, на нейтральной территории, где даже местные отморозки соблюдали приличия и старались не забрызгивать кровью чужие полотенца.

Кривой хотел поговорить, и я собирался дать ему такую возможность. Он, наверное, думал, что я приползу на полусогнутых, напуганный его маленьким цирком с торговцами и бритоголовыми мальчиками на побегушках. Что буду заикаться, извиняться за вчерашнее и умолять о прощении, как все эти людишки на рынке, которые кланялись и позволяли вытирать о себя грязные руки.

Бедный, наивный Кривой. Он понятия не имел, с кем собрался разговаривать, и это незнание обещало сделать наш вечер по-настоящему интересным.

Горячие источники располагались на краю Нижнего города, там, где застройка редела и начинались пустыри. До встречи с Кривым оставалось часов шесть, делать было особо нечего, а после сегодняшнего цирка на рынке хотелось просто лечь в горячую воду и послать весь мир к чёртовой матери.

Здание выглядело неожиданно прилично для этой дыры. Двухэтажное, каменное, с широким крыльцом и фонарями по бокам от входа. Ни покосившихся ставен, ни облупившейся краски, ни пьяных тел у порога. Даже дорожка к двери была выложена ровным камнем.

Над дверью висела вывеска: «Источники мадам Розы». Буквы позолоченные, с завитушками, и я готов был поспорить на что угодно, что позолота настоящая. В таких местах не экономят на мелочах, потому что клиенты платят именно за мелочи.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Запах ударил первым. Не банный дух, не пот и не дешёвое мыло, которым воняло в каждой второй мыльне Нижнего города. А что-то цветочное, тёплое, с лёгкой горчинкой, от которой хотелось вдохнуть поглубже. Благовония, которые стоят больше, чем иной работяга зарабатывает за месяц, и которые умеют делать своё дело — расслаблять ещё до того, как ты понял, что напряжён.

Потом меня накрыло теплом. Мягким, густым, забирающимся под одежду и разминающим мышцы изнутри. После целого дня беготни по городу, где каждый торгаш шарахался от меня как от чумного, это ощущалось почти как объятие. Если бы объятия умели пахнуть сандалом.

А потом я увидел женщину за стойкой, и всё остальное как-то отошло на второй план.

Она сидела на высоком стуле, опершись локтем о полированное дерево, и смотрела на меня так, будто я был интересной книгой, которую она ещё не решила — купить или просто полистать. Взгляд скользнул по мне сверху вниз, задержался на плечах, на руках, вернулся к лицу. Неторопливо, со вкусом, как у человека, который привык оценивать мужчин и делает это профессионально.

Ей было лет тридцать, может чуть больше. Из тех женщин, которые в двадцать были просто красивыми, а к тридцати научились этой красотой пользоваться как оружием. Волосы светлые, убранные в небрежный узел, из которого выбивались влажные пряди — то ли только что из воды, то ли специально так уложила, чтобы выглядеть, будто только что вышла из душа. Не знаю.

На ней было что-то шёлковое, тёмно-бордовое, перехваченное на талии так, чтобы намекать на всё сразу и не показывать ничего конкретного. Классический приём: дать воображению поработать, а потом продать то, что воображение уже нарисовало. Ткань тонкая, почти невесомая, и когда она чуть подалась вперёд, я получил достаточно информации, чтобы понять — моё воображение не ошиблось.