Чтение онлайн

Хотелось петь, безумствовать. По дороге я разговаривал сам с собой,

размахивал руками. Встречные сторонились, принимая меня за помешанного. В

таком настроении я отправился, конечно же, в «Ротонду».

36

«Ротонда» пустела. Парижане спешно эвакуировались. Те из иностранцев,

кто не был эмигрантом, возвращались на Родину. Художники И. Чайков и К.

Зданевич вернулись в Россию и вступили в армию. Многие поддались агитации

и все-таки пошли в иностранный легион. Прошла, может быть, неделя, и на

передовых позициях они сложили головы. Другие, как говорили, попросили,

чтобы их перевели из легиона во французский полк. И они поплатились.

Ходили слухи о расстрелах в Курсельском лагере. Русские эмигранты, не

помышлявшие записываться в ряды волонтеров, осаждали царское посольство с

просьбами о помощи. Однако оно отказалось заниматься «беспаспортными». В

результате испанское посольство согласилось взять на себя заботу о них.

«Беспаспортных» русских эвакуировали в средние области Франции, на юг, на

юго-запад.

Те, кто, как и я, не поддались агитации, остались в Париже, жестоко

голодали. Я еще кое-как держался, пока в Париже был Поли- садов, но уехал и

он. От голода я еле стоял на ногах. В мастерской Шарлье среди скульптурных

Бюстов, полотен, кусков засохшей глины я обшарил все углы в поисках

съестного. Съел все найденные черствые, покрытые пылью, может быть

изгрызенные мышами куски хлеба. В очередной раз обследуя ателье, я нашел

облепленную паутиной и пылью нераскупоренную бутылку шампанского. И

это Было последнее, что я проглотил залпом, отбив горлышко бутылки. После

этого я потерял счет дням и ночам, лежа на антресоли, читал Достоевского.

Потом ничего уже не соображал, только чувствовал, как сосет под ложечкой.

Но судьба смилостивилась надо мной. Меня неожиданно навестили Чайков и

Хентова, обеспокоенные тем, что я давно не показываюсь в «Ротонде». Они

меня растормошили, подняли на ноги, буквально стащили вниз и отвезли на

Орлеанский вокзал — место сбора русских эмигрантов.

В деревне Ривьер. Крещение. Конфликт с Полисадовым.

Шинонский монастырь

В теплушке нас отвезли в Тур. В дороге, после нескольких дней голода, я

жадно набросился на еду. Началась горячка, я потерял сознание и уже не

помню, как очутился в Туре. Когда очнулся, с удивлением озирался вокруг и

узнавал многих эмигрантов. Они рассказывали, что я бредил, ухаживали за

мной. Вскоре нас отпра-

37

вили в город Шинон, в древнюю столицу Франции, а оттуда отдельными

группами по 20-25 человек распределили по разным деревням на берегах Эндр

и Луары. Я попал в деревню Ривьер.

Нас расселили у крестьян. Мужчин в деревне не было — всех угнали на

фронт. Оставались лишь старики и молодежь, не достигшая призывного

возраста. Мало того, что нас освободили от внесения квартирной платы (в

военное время действовал мораторий, в силу которого жители городов и сел не

вносили квартирной платы домовладельцам), на каждого беженца полагалось

вспомоществование — по два франка в день. Раз в месяц учитель деревенской

школы выписывал ведомость, по которой один из нас в городе Иль Бушар в

мэрии получал пособие на всю нашу коммуну (нас было двадцать три человека,

и мы решили образовать коммуну). За деньгами (достаточно солидной суммой)

ездили все члены коммуны поочередно. Получателю мэр Ревьер выдавал

пропуск на поездку за своей подписью и печатью.

Когда население деревни к нам привыкло, нас стали приглашать собирать в

садах персики и яблоки:

— Ешьте хоть до отвала, ведь пропадет! Набирайте в ведра, ешьте... Жалко

глядеть на сады, некому сбывать урожай...

Работать нас не заставляли, но мы добровольно шли на уборку винограда к

местному помещику, который за изнурительную работу платил нам по два

франка в день.

Работая на виноградниках, я не переставал интересоваться католической

церковью, по воскресеньям ходил к обедне и познакомился с молодым

священником, отцом Жантэ, о котором написал Полисадову. В ответ я получил

рекомендательную записку: Полисадов просил Жантэ заняться мною. В

назначенные часы, после работы я ходил на дом к священнику и зубрил

наизусть краткий катехизис. Четырнадцатого марта 1915 года, в день моего

рождения, меня крестили, а после крещения сын моей крестной матери

сопроводил меня в Тур. Там в соборе я принял первое причастие. Когда я

вернулся в Ривьер, некоторые члены нашей коммуны отвернулись от меня.

Стали обвинять меня чуть ли не в предательстве эмигрантов, утверждать, что с

моим переходом в католическую веру я себе будто создал привилегированное

положение.

Художник Костюковский, с которым мы жили в одной комнате, успокаивал

меня: «Не обращайте внимания на фанатиков». Мы с ним сдружились. Он

писал «космические» композиции: на фоне

38

черной ночи носятся планеты и яркое солнце. Я читал Костюковскому свои

стихи. Они ему нравились.

По воскресеньям, как и до крещения, я ходил в деревенскую церковь. Она

мне нравилась своей простотой. Глядя на нее, никто не сказал бы, что в эпоху

столетней войны сюда из Руана явилась Жанна д’Арк; перед тем как

направиться в Шинонский замок — резиденцию французского короля Шарля

Седьмого — она здесь горячо помолилась, а придя в замок, среди всех

одинаково одетых и ничем не отличавшихся друг от друга придворных

сановников, безошибочно определила короля, которого принудила пойти