Чтение онлайн

жизни. Эренбург же хорошо разбирался в людях, живо увлекался всякими

новыми течениями и в своих стихах часто следовал моде, был личностью

всеохватывающей. Стихи его тех лет казались мне пересыщенными

литературностью, идущими не от сердца. В эту пору, мне казалось, он искал

себя.

41

Вскоре он покинул Париж. Отношения наши восстановились лишь по его

возвращении в 1921 году.

После приезда из Турени я жил то у одного, то у другого художника. Как раз

в это время, осенью 1915-го я подружился с Кремнем и Сутиным. Кремень жил

в «Улье». Он дал мне приют, затем я перебрался к Сутину. Скульптор Щуклин

в этот период рисовал мой портрет. Предоставлял мне ночлег в своей

мастерской. Он в средствах не нуждался и даже снял мне позднее комнату.

Когда портрет был закончен, с полотна на меня глянула бритая голова

каторжника, изможденное лицо. Я ужаснулся.

В это же время меня опять арестовали, опять нависла угроза высылки из

Франции, ведь я вернулся в Париж без разрешения властей. В комиссариате

меня спросили, чем я здесь занимаюсь. Ответил, что я поэт, пишу стихи. Тогда

комиссар попросил меня назвать французских поэтов. Я перечислил много

имен и среди них назвал Эрнеста Рейно. Меня отпустили. А через некоторое

время я узнал, что поэт Эрнест Рейно служил комиссаром полиции10.

Товарищ Антон. «Нагие слово»

Вот при таких обстоятельствах весной 1916-го меня однажды остановил на

улице худой человек с аскетическим лицом, длинноволосый, в пенсне. До

войны я иногда встречал его на собраниях Литературно-художественного

кружка, знал, что зовут его «товарищ Антон». Лишь много позднее узнал, что

это его партийное прозвище, а настоящее имя — Владимир Александрович

Антонов- Овсеенко.

Сперва он был строг. Глядя в упор, стал расспрашивать меня по поводу

моего обращения в католичество: «Зачем вы это сделали? Получили ли за это

денежное вознаграждение? Расскажите все без утайки». Я отвечал, что

католичество принял потому, что верил, никаких денег ни от кого не получал.

Рассказал и о своих расхождениях с католиками.

— Я тебе верю, — сразу переходя на «ты» сказал товарищ Антон и вдруг

предложил совершенно неожиданно, — хочешь работать на революцию со

мной в газете «Наше слово»? Ведь ты же против войны. Наша газета тоже

против. Полное совпадение.

42

— Хочу, — недолго раздумывая, ответил я.

Мы были люди разного склада. Наши интересы первоначально ни в чем не

совпадали. Владимир Александрович, казалось, весь растворился в делах

политэмигрантов, горел на работе, не давая себе отдыха, устраивал

прибывавших из России и помогал им чем мог, между тем как сам голодал. Я

же был поэт и мечтатель, с ранних лет подверженный мистицизму,

увлекавшийся религиозными исканиями. К политическим эмигрантам я не имел

никакого отношения. Не прими я католичество, вряд ли состоялось бы мое

знакомство с Антоновым-Овсеенко. Он поверил мне безоговорочно, не беря

под подозрение ни одного из моих утверждений.

«Наше слово» была газетой интернационалистов, «товарищ Антон» — ее

редактором. Мне поручили держать корректуру. Кроме того, я стал

«газетчиком», т. е. ежедневно предлагал в эмигрантской столовой свежий

номер «Нашего слова». Гриша Беленький, тоже работавший в газете, этот, как

тогда его называли в эмигрантских кругах, «ортодоксальный ленинец», был в

курсе моих религиозных увлечений и не одобрял их. Но когда он увидел, как я

в столовой на улице Гласьер распространял «Наше слово», сказал с

восхищением: «Поэт Талов идет с большевиками!».

В редакции «Нашего слова» я впервые услышал о Ленине. О своем согласии

с ним мне постоянно говорил Антон. Ленина я в Париже не видел. Он уехал до

моего приезда. А вот Троцкого несколько раз встречал в «Ротонде». Мне он

очень не нравился. Конечно, не по идейным мотивам, поскольку я отнюдь не

вникал в их суть. Он производил на меня отталкивающее впечатление своим

высокомерием. К людям у него было барски-презрительное отношение.

Надо сказать, что художественная богема — и русские, и французские, и

испанские художники и поэты — безоговорочно принимали Ленина, с

восторгом приняли и Октябрьскую революцию.

Владимир Александрович жил у большевика Я. И. Вишняка на улице Эрнест

Крессон в клетушке для прислуги, в мансарде. Внизу вместе с Вишняками жил

Троцкий. Я в этой квартире не бывал. Когда за политэмигрантами,

собиравшимися у Вишняков, устанавливалась слежка, Антон переходил ко мне

на улицу Лебуи: «У Вишняка мне оставаться неудобно. Не стесню тебя?». Мы

разговаривали допоздна, оба предавались воспоминаниям. Он рассказывал

43

о том времени, когда учился в кадетском корпусе, когда был арестован и

приговорен к смертной казни за революционную деятельность, вспоминал, как

бежал из России. А то вдруг вспомнит о любимой женщине с очень тонкими

руками, цитирует строки известного стихотворения Блока: «Ты, держащая море

и сушу неподвижно тонкой рукой...» Наконец мы засыпали: утром предстояла

напряженная работа над очередным номером «Нашего слова».

Антон был артистической натурой, любил живопись, поэзию, дружил с

поэтами. Человек он был очень честный и откровенный. Если он привязывался

к кому-нибудь, то готов был отдать душу за этого человека. Но все, что он имел

сказать, он выкладывал, ничуть не заботясь, понравятся ли его высказывания.