Чтение онлайн

Петрограде 11 ноября 1917 года, были опубликованы два моих стихотворения

— «Зачинщики» и «Присутствуя на мировом спектакле».

46

Антон, который впервые тогда назвал мне свое настоящее имя, говорил,

прощаясь: «Ты не торопись. Сперва в Россию поедут те, кто боролся против

царизма — за ними все преимущества. А уж после них вернешься и ты».

Газета наша больше не выходила. Некоторое время я работал у Шарля

Раппопорта. Он попросил привести в порядок его газетный архив. Я приходил с

утра на бульвар Пор-Руаяль, отпирал сарай и рылся в газетах на всех

европейских языках, рассортировывал их по годам и странам. Раппопорт читал

их свободно, но правильно не разговаривал ни на одном из языков. Проработал

я там до зимы, когда стало холодно находиться в сарае.

Под тем предлогом, что самодержавие в России пало, и она теперь стала

демократической страной, французские власти стали опрашивать оставшихся

эмигрантов, где кто хочет служить в армии — во Франции или у себя на

родине. Этот опрос был согласован с Временным правительством. Если уж

другого способа вернуться на родину нет, я заявил, что служить буду в России.

С этой волной уехали многие эмигранты. Я терпеливо дожидался своей

очереди, но тут произошла Октябрьская революция. Посольство Временного

правительства, представлявшее в Париже Россию вплоть до конца 1924 года,

аннулировало свои списки реэмигрантов. Я застрял во Франции надолго. В

ноябре 1918 года Германия попросила о перемирии, затем был заключен

Версальский договор, а мы хотя и не считались пленными, но очень было

похоже на то: из Франции выехать нам не разрешали, тем более в восточном

направлении.

Голодная зима 1918 года. Шахматы. Хаим Сутин

Зима 1918 года. Живу в пустом ателье, которое бросил французский

художник. Он вывез оттуда всю мебель, ключи отдал мне. Я ложусь на

цементный пол, укрываюсь своим пальто. Лежу с полчаса и невтерпеж, не могу

больше, встаю, топаю ногами, танцую, пока не устану, опять ложусь на

полчаса. Промучившись так до трех часов ночи, бреду греться в «Ротонду»11

— там уже открыто. Денег в кармане ни гроша. Поэзия, конечно, хорошо, но с

нею можно умереть под забором. Мечтаю о чашке кофе с куском хлеба. Об

обеде и ужине и говорить нечего — я считал это роскошью,

47

нечто вроде привилегии людей более достойных, чем я. Голодные худые кошки

скреблись в моем желудке, доводя до умопомрачения. Доходило до того, что я

не стеснялся просить малознакомых людей угостить меня. Голод был жестокий,

страшный своим реализмом. Подобные муки испытывали в разное время и

Кремень, и Сутин, и Модильяни, и другие обитатели «Улья»... Это вовсе не был

«романтический период голода», как писали потом в биографиях

монпарнасцев, ставших впоследствии знаменитыми. Какая там романтика!

Однажды, когда я ночью пробирался в «Ротонду» по неосвещенному

проезду через кладбище Монпарнас, с кладбищенской стены соскочили четыре

апаша. В кулаках — кастеты. Начали избивать, кровь залила глаза, упал.

Взмолился: «У меня нет денег, я бедный поэт!». Они мигом обшарили карманы,

конечно, ничего не нашли. Извинились, дали мне немного денег.

Я неплохо играл в шахматы. И вот, придя в «Ротонду» без гроша в кармане,

заказываю завтрак и, поедая его, поджидаю прихода первых шахматистов.

Ставка — пятьдесят сантимов партия. Если проиграю, отдавать нечем, да и

завтрак не смогу оплатить. И будто сам дьявол водил моей рукой. Я ставил

самый неожиданный мат, когда партия, казалось, была мной проиграна.

Болезненное нервное напряжение, в котором я постоянно находился из-за мук

голода, передавалось моей игре. Дрожащими руками я двигал фигуры, давая им

самые невероятные направления. Поминутно и по малейшему поводу я

раздражался и смелыми до нахальства ходами доводил столпившихся зрителей

до смеха. Я знал только, что мне во что бы то ни стало нужно выиграть, как

будто дело шло о моей жизни. И я выигрывал. Оплачивал не только свой

завтрак, но порой и на обед оставалось.

Все это мне дорого стоило. Я отходил от столика еле дыша, качаясь, еще

более осунувшись. Возвращаясь в мастерскую крайне утомленный, с пустой

душой, я первым делом вынимал из кармана маленький пузырек, который как

верный друг в течение двух лет был со мной всегда. Он мог меня избавить от

всех и всего в любой миг, когда мне только захочется. Но нет, есть еще время, я

еще недостаточно ненавижу жизнь... Оставим до другого раза.

Католическая газета «Ла Круа» предложила мне пост референта по русским

делам. Мне предлагалось обрабатывать материалы

48

по русской революции в угодном для газеты направлении Я мог бы выбраться

из своего житейского ада, и тем не менее я отказался.

В этот период месяца четыре по крайней мере я жил в ателье Сутина.

Вначале, когда я поселился, самого Сутина там не было. Раздобыв денег, он

уехал куда-то на юг писать свои роскошные пейзажи. Ключ от его ателье мне

передал наш общий друг художник Кремень, в ателье которого в «Улье» я жил

около месяца. В то время Кремень и Сутин были очень дружны, хотя по натуре

были людьми совершенно разными. Кремень неизмеримо искреннее и

человечнее Сутина. Я дружил с ними обоими. Помню нашу троицу в «Ротонде»

за чашечкой кофе, помню, как мы с Кремнем идем по бульвару Монпарнас и в

два голоса воспроизводим удивительно трогательное allegretto из седьмой

симфонии Бетховена. Оба они — и Сутин, и Кремень — писали мои портреты.