Чтение онлайн

походом на англичан.

А между тем к началу июня 1915 года у меня произошел серьезный

конфликт с Полисадовым. После его эвакуации в Аркашон Полисадов в резких

выражениях потребовал моего покаяния на духу в «тяжком грехе» — в моем

уклонении от воинской повинности. С каждым письмом он становился все

исступленнее,

проявляя

непримиримость

«истинного

доминиканца».

Выполнить его требование я отказался наотрез, считая, что гражданская моя

жизнь выпадает из-под сферы католической церкви. Войну я считал делом,

противоречащим как догматам христианского учения, так и моей совести.

Конфликт привел к тому, что мне назначили нового руководителя —

настоятеля францисканского монастыря. Из деревни я переехал в Шинонский

монастырь, где пробыл почти два месяца8.

Живя в Париже, я французского языка еще не знал, все время вращался в

русском обществе. Со мною пробовала заниматься Елизавета Полонская. Она

пыталась учить меня французскому по стихам А. Мюссе. Русский студент

Грагеров учил по «Синей птице» Метерлинка. Эти занятия мне быстро надоели.

Здесь же, сдружившись с крестьянами, общаясь с духовенством, выучив

наизусть катехизис, что требовалось для крещения, я заговорил по-французски,

даже начал думать на этом языке. Дыша воздухом Франции, я начал впитывать

в себя ее историю и культуру.

Возвращение в Париж. Товарищеский суд.

Сближение и конфликты с И. Эренбургом.

Поэт — комиссар полиции

В августе 1915 года я самовольно вернулся в Париж. Слухи о моем

«предательстве» (принятии католичества) докатились

39

и сюда. Художественная и политическая эмиграция были тесно переплетены.

Эсеры привлекли меня к товарищескому суду, несмотря на то, что эсером я

никогда не был. Я был вправе игнорировать их решение, тем не менее от

разбора дела я решил не уклоняться, тем более, что моим судьей был эсер,

критик Николай Семенович Ангарский, председатель Литературно-

художественного кружка. Мне вынесли порицание, объявили: «Только честной

работой вы сможете убедить, что в католичество вы перешли не по

материальным

соображениям.

Только

таким

образом

вы

будете

реабилитированы».

И без этого решения нужда постоянно заставляла меня искать работу.

Иногда удавалось устраиваться чернорабочим. В разное время жизни во

Франции я работал на пивоварне, на военном заводе, в типографии, на

картонажной фабрике, в столярной мастерской, на лесопильне, мыл посуду в

кафе. На постоянную, более приемлемую работу устроиться было трудно, ведь

и для французов не хватало рабочих мест. На что же мог рассчитывать я —

«саль метек», «грязный иностранец»?!

Нашлись и такие фанатики, которые призвали объявить мне бойкот,

подвергнуть остракизму. Я попал в тяжелое положение. Затравленный, в

безысходном одиночестве, жил какой-то отрешенной жизнью. Порвав всякие

связи с русской эмиграцией, имевшей отношение к политике (травили в

основном меня эсеры и бундовцы, большевики в этом участия не принимали), я

жил теперь в среде художников.

Началась для меня новая пора, когда я увлекся художниками будущей

«парижской школы». Я часто посещал их выставки, проходившие летом на

пленэре. Вдоль бульвара сколачивали просторные бараки, в них выставлялись

полотна «независимых» представителей новейших школ — фовистов,

пуэнтилистов, кубистов... В выставках участвовали Матисс, Синьяк, Вламинк,

Модильяни, Цадкин, Пикассо... Сутин тогда еще не выставлялся.

Я очень много читал, в основном французских поэтов. Современных

русских, кроме тех, что жили в Париже, я тогда не знал. А вот классиков читал

— отец прислал мне в Париж мои книги — Пушкина, Лермонтова, Тютчева...

В этот период Эренбург тоже отошел от русской эмиграции. Теперь мы

вращались в одном кругу, наши интересы были близки.

40

Однако мы часто наталкивались на подводные рифы. Так, осенью 1915 года,

вернувшись из Турени, я прочитал Эренбургу свое стихотворение «Дождь»:

Эрнестина, Эрнестина,

Все тобою здесь полно...

Он тут же стал выговаривать:

— Зачем эта любовь к иностранным именам?

Я надулся: «Это имя моей невесты, которую я оставил в Одессе...»9.

Эренбург, также как и я, очень интересовался средневековой французской

поэзией. Язык он знал еще не очень хорошо и переводил со словарем. Как-то по

его просьбе я прочел мои переводы из Шарля Орлеанского.

— В звуковом отношении стихи музыкальны. Вам удалось передать

меланхолическое настроение Шарля Орлеанского. Хотите, дайте мне на

просмотр ваши переводы. Я могу быть вам полезным в ваших начинаниях...

Мне не понравилось его желание меня в чем-то поправить, мною

руководить, я уже считал себя не менее авторитетным, чем он. Он задел мое

самолюбие, а я был очень «гордым» тогда. В «Ротонде» многие себя так

держали. Моя реакция его обидела. После этого мы долго не разговаривали,

даже не раскланивались. Он искренне хотел мне помочь, но я тогда этого не

понял.

Тогдашнее мое отношение к нему я передал в четверостишии:

Ты был мне часто ненавистен,

Но втайне нравился ты мне

За то, что тривиальных истин

Не принимал на стороне.

Я был погружен в себя, мало обращая внимания на внешнюю сторону