Чтение онлайн

Заметим, что концепция книги отвечает настроениям не только офицеров флота, но вообще американского общества, так как пример «Войны на Тихом океане» не единственный. Более радикальные публикации будут рассмотрены ниже. Содержательная сторона работы американских публицистов также подтверждает тезис о том, что Япония воспринималась в США как «потенциальный», «вероятный» или даже «будущий» противник.

Книга состоит из трёх частей, которым даны аллегорические спортивные названия: «Мяч», «Поле», «Игра». Посвящены они соответственно технической стороне вопроса (чем будут «играть» будущие противники); описанию театра военных действий (где будут «играть»); непосредственно ходу конфликта («игры»).

Во всех частях доминирует одна идея: главная опасность грозит Америке со стороны Японской империи. На это указывают многочисленные факты, не замечать или игнорировать которые невозможно. Более того, авторы, основываясь на доступных в 1936 г. материалах, достаточно точно описали ход будущей войны: «Первая фаза японо-американской войны будет, несомненно, характеризоваться быстротой, организованностью и действенностью со стороны Японии и растерянностью, действиями ощупью и неспособностью со стороны США» [320] .

Итог будущей войны, по мнению Денлингера и Гери, также вполне предсказуем: «Если США и Япония начнут войну в ближайшем будущем, превосходные силы, природные дарования и ресурсы США должны в конце концов (любым путём) решить исход борьбы в их пользу» [321] . Как видно, для данных авторов и их читателей конфликт США и Империи восходящего солнца был прогнозируемым событием.

Близость концепций ведущих американских публицистов очевидна: Байуотер выделил практически такие же фазы развития войны, что и Денлингер и Гери, а главное, авторы единодушны во мнении – первыми объектами для атаки будут Филиппины: «Гуам захвачен, устаревшая, маломощная "Азиатская эскадра” уничтожена, и императорский экспедиционный корпус, при мощной поддержке с моря, высадился на Филиппинах и довольно быстро разделывается с нашими сравнительно незначительными вооруженными силами» [322] , – предсказывают соавторы в 1936 г.

Публицисты, предсказывающие войну с Японией, естественно, подвергались критике, причём как со стороны республиканцев, так и демократов. В качестве примеров можно привести упоминавшуюся ранее статью Рузвельта 1923 г., где проводилась мысль о необходимости не конфликта, а сотрудничества с Японией ради свободы действий в Европе [323] . Другое направление критики подобной публицистики выразил историк Ч. Бирд.

В 1940 г. вышел его новый труд «Внешняя политика для Америки», в котором профессор доказывал необходимость отказа от вмешательства как в европейские, так и в тихоокеанские проблемы [324] . Похожее мнение озвучил известный военный аналитик, журналист Дж. Элиот, который в марте 1939 г. писал, что новая крупная война неизбежна, но произойдёт она либо между союзом Англии и Франции с Германией, либо между Японией и Россией [325] . США в любом случае оставались над схваткой, и в этом, утверждает аналитик, большой плюс.

Однако сам факт появления и быстрого развития агрессивной военно-политической публицистики доказывает востребованность подобной литературы в США, что неизбежно свидетельствует о переменах в общественно-политическом сознании по отношению к Японии. Ещё в 1920-х годах влиятельные американские публицисты и политики не только обсуждали возможность войны с Империей восходящего солнца, но и указывали на неизбежность столкновения, давали точный прогноз развития конфликта. Более того, именно в книге Байуотера была озвучена возможность атаки трёх ключевых позиций США на Тихом океане: Филиппин, Панамского канала и Гавайских островов, описаны возможные последствия данных нападений [326] .

Итак, американских публицистов интересовала больше не сама возможность войны с Японией (они считали это, в отличие от политиков, не дискуссионным вопросом), а конкретные детали и особенности будущего конфликта. Для Г. Байуотера, У. Питкина, Г. Денлингера и Ч. Терн, а также значительной части их читателей Японская империя стала главным противником США сразу после Вашингтонской конференции. К середине 1930-х годов их мнение только укрепилось, тогда как политическое руководство США продолжало сомневаться и надеяться на достижение компромисса во имя мира на Тихом океане.

С новой остротой вопрос о причинах японской агрессии и, соответственно, о кризисе в японо-американских отношениях встал сразу после нападения на Пёрл-Харбор. Если в прессе 7 декабря версии о причинах практически не высказывались, то на следующий день начали формироваться первые концепции. Общий тон и направленность прессы в этот период хорошо выражены в колорадской газете «Greeley Daily Tribune», где была напечатана статья сотрудника агентства «Ассошиэйтед Пресс» Глена Бэбба «88 лет японо-американского мира закончились» [327] . Но до выступления президента журналисты большее внимание уделяли особенностям атаки, а не причинам войны.

Первым официальную версию представил в своих выступлениях 8 и 9 декабря президент Рузвельт. В обращении к Конгрессу 8 декабря основной акцент был сделан на характеристике и оценке самой атаки. Относительно небольшая речь президента (продолжительность 6 минут), наравне с ведущими периодическими изданиями, заложила основы восприятия американцами нападения [328] . Суть выступления заключалась в том, чтобы показать обществу единственного виновника войны – Японию [329] .

Президент не менее 7 раз акцентировал на этом внимание слушателей, употребляя следующие выражения: «неспровоцированная и подлая атака», «неожиданное, вероломное нападение», «внезапное и спланированное вторжение» и т. д. [330] При этом подчёркивал, что у США была совершенно иная, противоположная позиция: «Соединённые Штаты находились в мире с этим народом и по просьбе Японии продолжали вести переговоры с её правительством и императором, желая сохранить мир на Тихом океане» [331] .

В выступлении чётко видна схема убеждения аудитории: 1) США находились в мире; 2) США желали мира; 3) США пытались всеми способами сохранить мир. В то время как Япония: 1) планировала войну; 2) желала войну; 3) начала войну. Более ясную и простую для восприятия модель придумать трудно.

Слово «мир» употребляется 3 раза и только в отношении США, а слово война (атака, нападение) 15 раз и в основном применительно к Японской империи – «японская атака», «война с Японией», «японское нападение». Для большей убедительности сказанного президент использовал ещё два приёма: 1) он представил свою речь как иллюстрацию мнения всех американцев: «Я надеюсь, правильно понял волю Конгресса и народа». 2) Рузвельт заявил: «Факты вчерашнего дня говорят сами за себя. Мнение граждан США уже сложилось» [332] , т. е. не выступление главы государства формирует общественное мнение, а наоборот, сама речь сформирована им. А стало быть, войны требует не президент, а весь народ.

На следующий день, 9 декабря, выступая по радио, глава Белого Дома более детально остановился на причинах войны, посвятив этому начальную часть «беседы». В первом же абзаце Рузвельт одновременно и характеризует атаку, и объясняет её истоки: «Внезапные преступные нападения японцев в Тихом океане стали кульминацией десятилетия международной безнравственности» [333] .

Используя в данном предложении пассивный залог, президент переносит главный акцент на слово «нападения», «прикрепляя» к нему сразу две оценочных характеристики, что быстро создаёт уже в подготовленном прессой сознании граждан образ агрессии. А множественная форма («нападения») усиливает сформированное чувство опасности и является продолжением наиболее эмоциональной и выразительной части предыдущего выступления, где Рузвельт перечислял объекты японских атак, каждый раз начиная предложения словосочетанием «прошлой ночью».