Чтение онлайн

Старик посмотрел на меня, как на идиота и уверенно ответил:

— Чего? Семнадцатой? Да что ей будет, она ж несущая! Её сто лет назад как приклепали, так и стоит.

— А ты проверь, — настоял я. — Не поленись, особенно четвёртый нижний болт посмотри. Мне кажется, что он разболтался, вот из-за него всё и гуляет.

Михалыч хотел было возразить, но передумал, как только встретился глазами со взглядом отца. Андрей Ильич смотрел на него так, что спорить второму быстро расхотелось. Тогда механик смачно сплюнул в пепельницу, взял свой ящик с инструментами и, недовольно бубня себе под нос что-то про «умников» и «калек с причудами», пошаркал в сторону машинного отделения.

Мы ждали минут двадцать. Вибрация не прекращалась. Отец нервно барабанил пальцами по столу. Я спокойно пил свой цикорий. Я знал, что прав.

Из машинного отделения Михалыч вернулся другим человеком. Его лицо было бледным, а в глазах плескалось изумление. Он молча подошёл к столу и положил на него огромный, с мою ладонь, болт. Или, правильнее будет сказать, то, что от него осталось, так как болт был срезан начисто, словно гигантскими ножницами.

— Дьявольщина какая-то, — прохрипел Михалыч и вытер потные руки о промасленную ветошь. — Он не разболтался, а лопнул. Ещё немного, и вся ферма бы пошла по одному месту. Мы бы сложились в воздухе, как карточный домик. Как… как ты узнал, парень?

Я пожал плечами и смущённо улыбнулся.

— Просто… почувствовал. Вибрация оттуда шла, а я её спиной ощутил, потому что она какая-то неправильная была.

Легенда о «хрустальном позвоночнике» получила неожиданное развитие. Теперь я был не просто калека, а калека-барометр, который может чувствовать усталость металла собственной больной спиной. Абсурдно?! Да ещё как! Но все с радостью поверили такому объяснению, потому что иное объяснение было ещё более пугающим для них.

С этого дня мои «гениальные интуитивные догадки» стали нормой, и я постоянно находился в капитанской рубке, сидел в своём кресле, похожий на паука в центре паутины, и «отлаживал» «Удачу».

— Батя, давай сегодня не пойдём по прямому маршруту на Нижний, а сделаем крюк в пятьдесят вёрст к северу, — говорил я, глядя на карту.

— С ума сошёл? Это же перерасход топлива! — возмущался отец.

— А я говорю, там попутный воздушный поток. Сэкономим больше, чем потратим.

И мы экономили. Потому что я не предсказывал поток (ведь я не ясновидящий, а программист) а подключался к сети ГИС, взламывал метеорологические сводки для военных и видел реальную картину ветров, а не прогноз для гражданских, что передавали с обычных метеостанций.

— Михалыч, уменьши подачу Пыли в правом двигателе на три процента, а в левом увеличь на два.

— Да зачем?! Мы же крен получим!

— Не получим, компенсируем рулями. А тяга вырастет, у тебя форсунки изношены неравномерно.

И тяга вырастала. Но это конечно же не было магией и волшебством., просто я «видел» потоки нанитов в двигателях, видел каждую засорившуюся форсунку, каждую зону турбулентности, и своевременно вносил коррективы, которые для старого механика выглядели чистым шаманством.

Я оптимизировал наши торговые контракты, предсказывал колебания цен на зерно и руду, находил «случайные» выгодные заказы. Дела нашей команды шли в гору, и экипаж теперь готов был носить меня на руках, так как я стал их талисманом, их оракулом, их мозгом. Никто больше не называл меня калекой, теперь люди за моей спиной назвали меня «Счастливчик» или «Ведьмак».

Когда на горизонте показались знакомые очертания нашего родного Иркутска, я понял, что мир, который я покинул несколько недель назад, навсегда остался позади. Но, как оказалось, «Удача» вернулась в родные пенаты настоящей легендой. Слухи, как всегда, опережали нас. О нашем рейде в Байкальскую аномалию, о гибели почти всей команды, о несметных сокровищах, которые мы из неё вынесли, и о чудесном частичном исцелении капитанского сына уже гудели во всех портовых кабаках.

Команда начала швартоваться, а я стоял и смотрел на причал, на толпу зевак, на портовых работяг, на купцов, которые из любопытства выходили из своих контор, и я видел, как меняются лица у людей, когда они замечали наш старый, потрёпанный жизнью дирижабль. Я вслед за отцом медленно спускался по трапу, опираясь на свою грубую трость. Каждый мой шаг был выверен, поэтому у меня отлично получалось изображать лёгкую хромоту, а усталое, но волевое выражение лица подтверждало слухи о моём частичном исцелении.

Я видел взгляды этих людей. В них больше не было жалости, как не было и того снисходительного сочувствия, которое преследовало меня с момента попадания в это тело. Теперь в этих многочисленных глазах была гремучая смесь из зависти, восхищения, страха и уважения. Люди больше не смотрели на меня как на калеку, они смотрели на меня, как на человека, который спустился в ад, заключил сделку с дьяволом и вернулся с прибылью.

Я шёл по причалу, и толпа молча расступалась передо мной. Стук моей трости о камни мостовой был единственным звуком в этой внезапно наступившей тишине. Я знал, что моя незаметная жизнь в теле беспомощного калеки закончилась навсегда. Я рискнул, и мой план сработал, и проблема решена.

Наш дом, небольшой, но крепкий, втиснутый между складом и конторой портового весовщика, встретил нас запахом пыли, дерева и покоя. Как же хорошо было в нём после постоянной качки «Удачи» и вечно гудящего, будто живого воздуха Аномалии! И этот не качающийся пол под ногами, и отсутствие посторонних звуков сейчас были для меня немыслимой роскошью.

Вечер прошел в непривычном, а оттого кажущемся сюрреалистичным, уюте. Батя, отбросив на время все дела, решил сам приготовить ужин, и вскоре по дому поплыл божественный, но в то же время простой и знакомый до слёз запах жареной картошки с луком. Мы сидели за грубым дубовым столом и ждали, когда аппетитное блюдо приготовится. В доме царил уют и покой, огонь в камине отбрасывал на стены пляшущие тени, а за окном выл промозглый балтийский ветер.

— Надо «Удачу» в док ставить, — сказал отец, задумчиво раскладывая золотистую, с румяной корочкой картошку по тарелкам. — После твоих… правок летать-то она стала лучше, спору нет, но корпус ведь всё равно надо латать. Да и дом этот… тесноват. Купим особняк поприличнее, на Торговой. Теперь-то мы можем себе это позволить.

Он говорил о простых и понятных вещах: ремонт, новый дом, новая прислуга. Его мир, хоть и был потрясён до основания, но отец всё ещё пытался вернуться в привычную колею. И сейчас, высказав мне свои идеи, он смотрел на меня с надеждой, и ожидал, что я подхвачу эту его простую и вполне выполнимую мечту. А я молчал, потому что мои планы простирались далеко за пределы этого города и даже страны. В моей голове созрел новый план, а моя Консоль в фоновом режиме уже анализировала биржевые сводки, скачивая их через городскую сеть ГИС, и строила графики рентабельности производства пылевых аккумуляторов нового типа.

— Всему своё время, батя, — наконец ответил я, изображая усталость. — Давай разберемся с Пылью. Для начала надо её сбыть, а потом будем думать об обновках.

Отец с облегчением кивнул головой. Такой подход ему был близок и понятен. Это была его родная среда — торговля, выгода, переговоры. И сейчас, услышав от меня прагматичный ответ, он решил, что его сын, хоть и тронутый Аномалией, всё ещё был купцом. Мой отец и подумать не мог, что для меня продажа этой Пыли была не самоцелью, а лишь первым шагом и стартовым капиталом для проекта, масштабы которого он не смог бы даже вообразить.