Чтение онлайн

Спокойно, без суеты, с тихой, непререкаемой уверенностью, которая заставляет даже самых суровых магов-охранников почтительно кивать и говорить: «Слушаюсь». Она вписалась в эти стены так естественно, будто всегда здесь и была. Не гостья — а опора.

Я стою рядом, разбиваю яйца в миску. Наш с ней танец на кухне отлаженный, привычный. Мы не говорим о главном. Пока не говорим. Просто создаём стопку золотистых, тонких блинчиков.

— Ты муку просеяла? — Спрашивает мама, не глядя, помешивая соус.

— Конечно, — улыбаюсь я. — Как учила.

Она кивает, довольная. И тут в дверном проёме возникает тень. Нортан.

Он выглядит словно тёмная и неотъемлемая часть пейзажа замка. Его взгляд сначала находит меня, и в серебристая глубина глаз смягчается на долю секунды. Потом переходит на маму, и в нём появляется что-то вроде уважительного любопытства. Он наблюдает за нашей идиллией, не нарушая её.

— Запах многообещающий, — говорит он наконец, голос низкий, не нарушающий утренней тишины кухни.

— Присоединяйся к завтраку, господин Рэвенкрофт, — отвечает мама, и в её обращении нет ни подобострастия, ни страха. Есть простая, вежливая уверенность женщины, которая принимает гостя на своей территории. Пусть даже эта территория — его собственная крепость.

Он подходит к столу, садится. Я наливаю ему кофе. Мама выкладывает на тарелку первый, самый идеальный блин.

— Я говорил с Эрскеном, — начинает Нортан, разламывая блин вилкой. Действие простое, бытовое. Пора бы уже привыкнуть видеть его в обыденности. — Джорджине Рейнхарт помогли сбежать. Профессионально. Значит, у неё остались последователи. Или один очень преданный и влиятельный покровитель. Нужно выяснить, кто они.

Мама ставит сковороду с шипящим маслом на соседнюю конфорку и поворачивается к нам, вытирая руки о фартук. Она сосредоточена и начинает свой рассказ.

— Мы с ней никогда не общались, — говорит она чётко. — После свадьбы, после того как я связала свою жизнь с твоим отцом, мы стали жить тихо, и постепенно я перестала существовать для светского общества, к которому она себя причисляла. Считала нашу семью простаками, без связей, без высоких чинов. Джоржи общалась только с сильными мира сего. С теми, чьё положение было безупречно.

— И кто из этих безупречных сейчас рискнёт приютить у себя главную преступницу страны? — Задаю я логичный вопрос. — После такого позора? Высшее общество тщательно следит за тем, с кем водиться. Оно не прощает проступков. Особенно таких резонансных.

— Именно, — кивает мама. — Это не логично. Если только... — она делает паузу, её взгляд становится отстранённым, будто она копается в давних, полустёртых воспоминаниях. — Если только в ней самой не было той самой крупицы тёмной магии. От её отца, Креола. Это могло бы объяснить… многое. Её фанатизм, её жестокость, одержимость, с которой она мстила. Тёмная кровь, подавляемая годами, могла вылиться в такую… извращённую ненависть.

Нортан слушает, не перебивая. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как в его глазах пробегают расчёты.

— Возможно, — соглашается он. — Но это не объясняет её побега. Для этого нужны ресурсы. Связи. Деньги. Или серьёзная магическая поддержка. Она нашла лазейку. Иллюзию, которую мы просмотрели.

— И она ещё даст о себе знать, — тихо говорю я, и слова звучат как предсказание. Я чувствую это нутром. Такая женщина не сдаётся. Не исчезает. Она зализывает раны, чтобы вернуться с более острыми когтями.

— Если только не найти её раньше.

— Коул уже этим занимается, — говорит Нортан, отпивая кофе. В его голосе нет сомнений по поводу Эрскена. — У него для этого правильные… навыки. И мотивация.

Я смотрю на свои руки, на тарелку с блинчиками. Спокойствие было недолгим. Реальность, тяжёлая и опасная, снова здесь. Но сейчас я чувствую не страх, а другую, новую силу. Тихую, но несгибаемую решимость.

— Мою репутацию восстановили, — начинаю я, поднимая взгляд сначала на маму, потом на Нортана. — Я больше не преступница в глазах закона. Теперь я… свидетель. Жертва. И участница.

Мама замирает, понимая, к чему я веду. На её лице вспыхивает тревога, но она ждёт.

— Народ имеет право знать всю правду, — произношу твёрдо. — Не ту, что подадут им в официальных сводках, выхолощенную и удобную. А настоящую. Про Мортвен. Про то, кем на самом деле был Маркус Рейнхарт. Про систему, которая позволяла таким, как он и Джорджина, годами править, сея страх. Про то, что тёмные — не монстры. Я готова дать интервью. Большое, откровенное. Скажу всё, что знаю.

Тишина повисает на кухне. Даже масло на сковороде перестаёт шипеть.

Первой нарушает её мама. Она подходит ко мне, кладёт свою тёплую, ещё пахнущую мукой руку поверх моей.

— Это опасно, доченька, — говорит она тихо, но в её голосе нет запрета. Есть предупреждение воина, которого провожают в бой. — Они будут пытаться перекрутить твои слова. Оскорблять. Не все готовы услышать правду.

— Я знаю, — киваю с горьким понимаем. — Но молчание — это потворство лжи. Я была в тени слишком долго. Сначала из страха, потом из необходимости. Теперь скрываться не нужно. Люди должны знать правду от меня лично.

Я перевожу взгляд на Нортана. Его лицо непроницаемо. Он отодвигает тарелку.

— Это твоё решение, — произносит он. Не вопрос, не приказ. Констатация, как и всё у него. — Твоя война. Если ты выбираешь это поле битвы, я обеспечу безопасность. Полную. Ни одна враждебная мысль не долетит до тебя. Но слова… слова будут твоими. И последствия тоже.

Никакого «я не позволю» или «это плохая идея». Лишь уважение к моему выбору и железная гарантия тылов. Это больше, чем я могла надеяться.

— Последствия уже наступили, — отвечаю я. — Мы живём с ними каждый день. Свет истины — лучшее оружие против той тени, что ещё прячется.

Мама обнимает меня за плечи, коротко и крепко.

— Тогда я буду рядом, — говорит она просто. — Чтобы напоминать тебе, кто ты на самом деле. Моя храбрая дочь. И чтобы подсказывать, какую ложку мёда добавить в эту горькую правду, чтобы её проглотили.

Я улыбаюсь, чувствуя, как сжатие в груди сменяется лёгкостью. Решение принято. Страшно? Безумно. Но я чувствую, что контролирую свою жизнь. Свой голос. Свою правду.