Чтение онлайн

— Мой отец… — голос на секунду дрожит, но я беру себя в руки. — Элиас Эллендар. Он был Тёмным. Но он никогда никому не причинил вреда. Всю жизнь он подавлял свою природу, боялся, скрывался. Он работал простым инженером, создавал полезные вещи. Он был добрым, мудрым человеком. А потом — автокатастрофа… И уже не узнать, случайность ли это…

Я вижу, как брови Алисы почти незаметно приподнимаются. Это не притворное удивление. Это профессиональный интерес к факту, который переворачивает всю официальную версию.

— Вы говорите, что ваш отец был жертвой. А как же Маркус Рейнхарт? Его гибель — центральный пункт обвинений против вас.

Она задала вопрос, которого я больше всего боялась. Самый страшный. Самый больной. Я смотрю прямо в объектив камеры, представляя за ним лицо Лины. Она смотрит. Она должна это услышать.

— Маркус Рейнхарт в тот день в Мортвене пришёл не спасать. Он пришёл добивать. Он знал правду о резне, более того — был её частью. И когда я, случайно оказавшись там, увидела это… когда я осознала, на что способны те, кто клянётся нас защищать… что-то во мне сломалось. Он напал. Я защищалась. Я не хотела его смерти. Я хотела остановить убийцу. — Слова выходят ровно, но каждое — как выстрел. — Его смерть — это трагедия. Но это не убийство невинного. Это последствие системы, которая поощряла слепую жестокость.

— И в этот момент, в эпицентре этой трагедии, вы находились на стороне Нортана Рэвенкрофта. Того, кого называют Владыкой Тьмы. Как вы из жертвы обстоятельств стали… его спутницей?

Вопрос задан без осуждения, с холодным любопытством. Это самый опасный момент. От ответа зависит всё.

— Я стала его пленницей, — говорю честно. — Со всеми ужасами, которые это слово подразумевает. Страх, беспомощность, ненависть. Но позже… я увидела другую сторону. Не оправдание его прошлых действий, а их причину. Он продукт той же системы. Его семья, его народ были уничтожены Инквизицией в Мортвене. Он вырос в мести. Но я также увидела в нём не монстра, а человека. Очень одинокого, сломленного болью. И я увидела, что «Тьма» — это не абсолютное зло, а просто другая сила. Природная, как гроза или ночь. Её можно использовать для разрушения. А можно… для защиты. Для создания чего-то нового.

— Вы говорите о балансе?

— Да. О балансе, который был разрушен. Свет без Тьмы становится слепым, жестоким фанатизмом. Тьма без Света — бессмысленным разрушением. Мы… я верю, что мы можем найти новый путь. Где не будет места страху за своё происхождение. Где сила будет измеряться не цветом магии, а поступками.

— Сильно сказано. Но не слишком ли идеалистично? После всего, что вы пережили?

— После всего, что я пережила, — мой голос крепнет, — у меня остался только один выбор: либо сломаться, либо попытаться что-то исправить. Я выбрала второе. И я буду бороться за мир, в котором такие, как я, полукровки, смогут жить, не скрываясь, не боясь. Не деля людей на «своих» и «чужих» по крови.

Алиса Вонг смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. Потом медленно кивает.

— Вы только что совершили смелый шаг, Мири. Публично бросили вызов не просто человеку, а целой эпохе. Что вы ждёте от этого интервью?

Я смотрю прямо в красную точку камеры, в миллионы глаз, которые, возможно, смотрят на меня сейчас.

— Я жду, что люди начнут задавать вопросы. Не принимать на веру то, что им говорят. Сомневаться. Искать правду. Даже если она неудобная и страшная. Потому что только так можно что-то изменить. Только так можно построить что-то лучшее. Не на костях и лжи, а на правде и… надежде.

Алиса откидывается в кресле. Красная лампочка гаснет. Тишина после «конца эфира» длится всего несколько секунд. Потом Алиса Вонг, не меняя выражения лица, делает почти незаметный жест рукой оператору. Красная лампочка на камере снова загорается. Прямой эфир, оказывается, не прерывался. Это был приём. Пауза, чтобы удержать напряжение.

— Мы остаёмся в прямом эфире, — голос Алисы прозвучал чётко, без всякой театральности. — И у меня есть ещё несколько вопросов, Мири. Вопросы, которые сейчас задаёт себе, наверное, каждый зритель. Джорджина Рейнхарт. Бывший Верховный Инквизитор, обвиняемая в чудовищных преступлениях, ваша главная обвинительница… сбежала из-под стражи. Что вы об этом думаете? Опасно ли это?

Вопрос был как удар ниже пояса. Неожиданный, бескомпромиссный в своей прямоте.

Я не стала отводить взгляд.

— Да, это опасно. Потому что Джорджина Рейнхарт — не просто преступница. Она символ старой системы. И пока она на свободе, у этой системы остаётся лицо и… надежда для тех, кто всё ещё верит в её методы. Кто боится перемен. Её побег доказывает, что у неё остались связи, ресурсы. И это значит, что борьба не закончена. Она просто перешла в другую фазу.

— Вы говорите «борьба». Вы считаете, что она может организовать сопротивление? Новой власти, вашему… видению будущего?

— Я считаю, что она попытается. Джорджина не из тех, кто сдаётся. Она будет бороться до конца. И это делает её вдвойне опасной. Потому что она будет бороться не за идею, а за власть. За право судить и карать. За мир, в котором такие, как мой отец, обречены на смерть с рождения.

Алиса кивнула, делая заметку на своём планшете. Потом подняла взгляд, и её глаза на секунду скользнули куда-то за пределы студии, в сторону зала ожидания.

— Спасибо, Мири. И, пользуясь уникальной возможностью… У нас сегодня в студии есть ещё один человек, чья судьба неразрывно связана с этой историей. Лина Рейнхарт. Дочь Джорджины. Лина, не присоединитесь ли вы к нам?

Моё сердце ёкнуло. Мы не договаривались об этом. Я замечаю, как за кадром метнулась тень — Коул, вероятно, сделал резкое движение, чтобы остановить её. Но Лина уже поднимается со своего места. Она приближается к нам через студию, её шаги твёрдые, но лицо — бледное, как полотно. Она садится в третье кресло, которое кто-то из съёмочной группы мгновенно подкатил. Мы с ней оказываемся рядом, как раньше, за школьной партой. Только между нами теперь лежит пропасть из крови, лжи и боли.

— Лина, — начала Алиса, её тон стал чуть мягче, но не потерял остроты. — Вы только что услышали слова Мири о вашей матери. Что вы чувствуете?

Лина смотрит не на журналистку, а на свои сцепленные на коленях руки. Потом медленно поднимает голову прямо в камеру. В её глазах застыли слёзы.

— Я чувствую стыд, — её голос прозвучал тихо, но чётко. — И боль. Я верила ей. Верила в то, что мы делаем правое дело. Что мой отец был героем. Я… я даже пыталась быть похожей на неё. Стать сильной. Холодной. — Она сделала паузу, глотая воздух. — А оказалось, что эта «сила» построена на лжи. На убийствах. И что та женщина, которую я называла матерью, способна… на пытки. Даже по отношению ко мне.

В студии повисла гробовая тишина. Даже операторы замерли. Алиса Вонг не проронила ни слова, давая Лине говорить.

— Её побег… для меня это не политическая проблема. Это личное предательство. Она сбежала, даже не попытавшись… я не знаю, извиниться? Объясниться? Просто исчезла. Как будто для неё, я никогда не существовала. Как и всё, во что я верила.

— А во что вы верите теперь, Лина? — мягко спрашивает Алиса.

Лина переводит взгляд на меня. На долю секунды.

— Я верю… что нужно начинать всё заново. С чистого листа. И что для этого сначала нужно признать все ошибки. Все свои и… тех, кто был до тебя. Даже если это невероятно больно.