Чтение онлайн

Мы оба замираем на секунду. Я чувствую его внутри — толстого, твёрдого, идеально подходящего. Он заполняет меня так, будто я всю жизнь была пустой и только сейчас поняла, чего не хватало.

Потом начинаю двигаться.

Сначала медленно — поднимаюсь почти до конца и опускаюсь обратно, наслаждаясь каждым миллиметром. Его руки наконец сжимают мои бёдра сильнее, пальцы впиваются в кожу.

Я ускоряюсь: бёдра хлопают о его, машина начинает слегка покачиваться.

— Помоги мне — выдыхаю, не узнавая свой голос.

Он подчиняется: толкается мне навстречу, глубоко, точно в ту точку, от которой у меня в глазах вспыхивают искры. Я выгибаюсь, прижимаюсь грудью к его груди, целую его шею, кусаю мочку уха. Мои стоны становятся громче — я уже не контролирую себя, просто отдаюсь этому полностью.

Одной рукой он забирается мне под блузку, ладонь ложится на грудь, сжимает через кружево лифчика, большой палец находит сосок и крутит его — так как я люблю. Я всхлипываю, двигаюсь ещё быстрее, чувствуя, как всё внутри сжимается, готовое взорваться.

— Кирилл…

— Да, — шепчет он мне в самое ухо, голос хриплый, почти рычащий. — Кончи на мне. Хочу почувствовать.

Этого хватает. Я впиваюсь губами в его шею, чтобы не кричать слишком громко, и взрываюсь — всё тело сотрясается, внутри пульсирует, сжимая его так сильно, что он стонет мне в волосы. Он следует за мной почти сразу: толкается ещё пару раз, глубоко, до конца, и я чувствую, как он изливается в меня.

Мы замираем, тяжело дыша. Я лежу на нём, щека прижата к его плечу, его руки гладят мою спину — уже нежно, успокаивающе.

Я медленно поднимаюсь, сажусь обратно на своё место, поправляю юбку, трусики, волосы. Он застегивается, не спеша, смотрит на меня с лёгкой, почти ленивой улыбкой.

— Ни чего не говори.

— Я и не собирался, но...

— Без «но», Кирилл. Просто молчи.

Он поднимает руки в сдающемся жесте и мы трогаемся.

Я вхожу в офис, как всегда, на десять минут раньше, чем положено. Коридор гудит от утренней суеты: кофе-машина шипит, принтеры стучат, а где-то в глубине слышны голоса стажёров, обсуждающих вчерашний футбольный матч. После выходных в родительском доме и той безумной поездки обратно с Кириллом я чувствую себя... странно. Будто внутри меня что-то сдвинулось, но я ещё не разобралась, в какую сторону. Тело помнит его — каждый толчок, каждый вздох, — но голова кричит: "Стоп, это ошибка". Я трясу головой, отгоняя мысли, и направляюсь к своему кабинету.

Навстречу выныривают двое стажёров — Ваня и Маша, оба с папками в руках и глазами, полными энтузиазма, который обычно угасает через месяц работы здесь.

— Анна Игоревна, доброе утро! — Маша улыбается так широко, будто выиграла лотерею. — Вы слышали, что Александр увольняется?

Я замираю. Саша?

— В смысле увольняется? — переспрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри уже холодеет.

Ваня кивает, поправляя очки.

— Говорят, по собственному. Подал заявление вчера вечером, Рябинину на стол. Он сейчас у себя, вещи собирает.

Маша добавляет шёпотом, оглядываясь по сторонам:

— Там шепчутся, что из-за какого-то скандала. Может, с клиентами поругался?

Я не отвечаю. Просто киваю и иду дальше по коридору, но ноги уже несут не к моему кабинету, а к его. Саша вернулся — и сразу увольняется? Что за чёрт? Мы не виделись с того дня, когда он схватил меня за руку.

Потом он уехал, опять к какому то клиенту, я уже привыкла к его командировкам, поэтому не обратила внимание, а я... я закрутилась в этом вихре с Ракитиным.

Дверь его кабинета приоткрыта. Я толкаю её без стука — не до церемоний. Внутри хаос: коробки на полу, стопки бумаг разбросаны по столу, а Саша стоит спиной ко мне, швыряя в одну из коробок свои вещи — фото в рамке, кружку, стопку блокнотов.

Он сердитый, растерянный, плечи напряжены, и под нос он бормочет что-то неразборчивое — смесь мата и "чёртова фирма... чёртовы люди..."

— Увольняешься? — спрашиваю тихо, но чётко.

Он вздрагивает, как от удара, и резко поворачивается. Я вижу его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, щетина на щеках. А на правой руке — гипс, от запястья до локтя.

— А, это ты? — говорит без эмоций, и сразу отворачивается обратно к коробке. Продолжает собираться, будто меня нет.

Я делаю шаг внутрь, закрываю дверь за собой.

— Что с рукой?

Он усмехается — криво, горько, не оборачиваясь.

— Серьёзно? — бормочет, швыряя в коробку ручку. Потом поворачивается ко мне полностью, глаза сверлят мои. — Перелом в трёх местах. Врачи говорят, еще месяц в гипсе, потом реабилитация.

— Ого, это ты как?

— Как? — он вдруг повышает голос, почти кричит, и делает шаг ко мне. Глаза горят злостью, той самой, которую я видела в последний раз в моём кабинете. — А ты у ёбаря своего спроси, как! У Ракитина! Это его рук дело!

«Передайте привет Саше, он вроде бы должен сегодня вернуться», — проносится голос Ракитина у меня в голове и меня бросает в холод.

— Не понимаю, — говорю заикаясь, — Он тебе руку сломал?

Саша смеется.

Саша смеётся — коротко, истерично, как человек, который вот-вот сорвётся. Он опирается здоровой рукой о стол, гипс на правой болтается, как напоминание о чём-то, что я ещё не понимаю. Его смех эхом отдаётся в маленьком кабинете, полном коробок и беспорядка, и вдруг обрывается. Он смотрит на меня — глаза красные, злые, но под этой злостью сквозит страх. Настоящий, животный страх.

— Сломал? — повторяет он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — О да, твой любимый клиент пришёл ко мне домой и сломал мне руку. Как в каком-то долбаном гангстерском кино.

Я стою, как вкопанная, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— А знаешь за что? — он подходит ближе — За то что я сделал тебе больно. За то что схватил тебя за руку.

— Саш, я... прости. Я не знала.

Он качает головой.

— Да пошла ты. Пошли вы все.

Он выходит.

Дверь закрывается тихо, но для меня это как удар молотка в суде. Я стою одна в его кабинете, среди коробок и бумаг, и думаю: что дальше? Позвонить Кириллу? Накричать на него? Или... поблагодарить?

Чёрт, это пугает меня больше всего — что часть меня рада. Рада, что он защитил. Рада, что он видит во мне кого-то, за кого стоит ломать кости.

Выхожу из кабинета Саши, как в тумане. Коридор кажется длиннее обычного, голоса коллег — глуше. Кто-то здоровается, я киваю автоматически. В голове крутится только одно: «он сломал ему руку».

В лифте я смотрю на своё отражение в зеркальной стене: костюм идеальный, волосы в узле, лицо — маска. Только глаза выдают. Они слишком живые. Слишком растерянные.