Врач фараона
Шрифт:
Но этого было недостаточно. Этого не могло быть достаточно…!
Вокруг сгущались сумерки. Нил за спиной Верховного Жреца мерцал свинцовой гладью, отражая багровые полосы заката. Где-то далеко, на восточном берегу, зажигались огни Саиса — города, который он спас и потерял, завоевал и предал, восстановил и оставил.
Дарий сдержал слово. Канал от Нила к лазурным водам был прорыт и открыт. Торговые суда шли теперь из Египта в Персию напрямую, минуя опасные пустынные тропы. Имя Дария высекли на стелах у входа в канал — сделали бессмертным и оставили в веках.
Храмы восстановили. Статуи богов вернулись на свои пьедесталы. Жрецы Нейт, Птаха и Амона год за годом совершали положенные обряды, получали доходы с земель и не боялись, что завтра персидский воин вломится в святилище с обнажённым мечом. Душа самого Египта была сохранена.
Дарий был коронован им в Саисе. Уджагорреснет смотрел, как персидский царь в двойной короне принимает от него скипетр. И как жрецы Нейт возлагают ему на плечи священное полотно. И как глашатай провозглашает:
— Да живёт вечно Царь Верхнего и Нижнего Египта Дарий, избранный богами, владыка Обеих Земель!
Спустя годы народ его стал забывать огни пожарищ над крышами. Дети рождались, не зная страшного звона брони марширующих отрядов, а матери и отцы растили их, не опасаясь, что голод и недород погубят семью. Храмовые кладовые не опустели, а праздники и культы исполнялись точно и в срок, как установлено предками. Отправляясь на другой берег, тела каждого, как и тысячи лет прежде, сохранялись для вечности, находя покой в гробницах и соединяясь с Осирисом.
«Дома Жизни» наполнялись толпами учеников, что после странствовали и отгоняли страдания тысяч и тысяч несчастных, изумляя весь мир искусством и мудростью. И им по истине не было равных!
Он — Уджагорреснет дал Египту мир, ценой свободы.
Он дал Египту процветание, ценой независимости.
Он дал Египту знание, ценой собственной души…
***
Солнце почти село. Тени удлинились, слились в одну сплошную темноту, и только на западе, над самой кромкой пустыни, ещё тлела узкая полоска меди. Уджагорреснет снял с запястья бронзовый браслет. Иероглифы, выцарапанные рукой Хефера, стёрлись за годы — их почти не было видно. Но он помнил каждую чёрточку — «Щит Маат не отступает»…
— Я не отступил, — прошептал он. — Я сделал всё, что мог. Я вернулся. Я похоронил Петубаста по обычаю предков. Я вписал его имя в списки храма Нейт. Он не будет забыт…— Но я не знаю, простите ли вы меня…
Верховный Жрец повертел браслет в руках, а потом осторожно положил его на обломок статуи. Туда, где должно было быть сердце каменного Уджагорреснета.
— Пусть это будет моим единственным погребальным богатством, — он закрыл глаза. Его дом и наследство были давно распроданы и оплатили множество школ.
Уджагорреснет думал о полях Иалу. Как Верховный Жрец Нейт он знал каждую строчку «Книги мёртвых», мельчайший штрих на гробничных росписях, каждый ритуал, надежно открывающий душе путь к вечному блаженству. Он сам провожал сотни умерших, читал над ними заклинания, клал им на грудь тяжелые, вылитые из бронзы, серебра и золота амулеты…Но теперь он не верил, что заслужил этого сам.
Поля Иалу — для чистых сердцем. Для тех, чья душа легче пера Маат. А его сердце, многократно взвешенное на весах собственной искалеченной совести, было тяжелее гранита.
Там, в вечности, его ждали…
Отец — жрец Пефтунейт, который сам учил его читать иероглифы и показал, что вера дает человеку силы совершать даже невозможное.
Мать — ласковая Атемирдис, умершая у него на руках, когда ему было десять, и он поклялся никогда больше не плакать.
Жена Хенуттави — та, чьё имя он не смел произносить многие годы, с двумя детьми — сыном Неферхором и дочкой Иретнейт…
Горячий сердцем Петубаст и храбрый Хефер...
Все они ждали его. И, должно быть, верили, что однажды он переступит порог Запада и встретит их, как обещано в древних текстах.
— Я убивал, — сказал Верховный Жрец тихо, обращаясь к тем, кого давно не было. — Я лгал. Я предавал. Я носил маску так долго, что она навечно приросла к моему лицу. И я не помню уже, каким был до того, как стал тем, кто я есть… Я спас многих. Но погубил — еще больше. Я восстановил храмы — но я разрушил династию. Я сохранил бесценные традиции Египта — но я отнял у страны свободу. Я нёс свет в чужие глаза, но сам давно ослеп… Я изучил мудрость, скрытую в тысячах свитков, но не знаю теперь даже, где грань между добром и злом, Истиной и Ложью…, и я не знаю, был ли мой путь правильным — знаю лишь, что другого у меня не было…Я не прошу прощения. И я не попрошу понимания. Я прошу только одного — не ждите меня…! Блаженствуйте в полях Иалу. Услаждайте свой слух музыкой богов. Вкушайте их пищу и согреваетесь в лучах их вечной милости… Не ждите меня — я не приду… — Уджагорреснет вздохнул и замолчал.
Ночь опустилась на Египет — мягкая, тёплая, пахнущая илом и звёздами. Где-то за рекой, в Саисе, горели огни храма Нейт. Жрецы пели вечерние гимны, и их голоса доносились сюда, на западный берег, тихим, едва слышным эхом.
Верховный Жрец открыл глаза. Никого не было рядом. Только песок. Только звёзды. Только разбитая статуя у его ног.
Он поднялся медленно, с трудом — тело все хуже слушалось — годы брали своё. Потом наклонился и с трудом подобрал отколовшуюся голову статуи — тяжёлую, холодную, с черными глазами, смотрящими в бесконечность.
Он долго смотрел на это каменное лицо — своё лицо. Ложное, высеченное в вечности, чтобы обмануть потомков и богов. Но возможно ли это? Нужно ли это…?
— Ты — не я, — прошептал он. — Я никогда не был таким! — Он опустил голову на пьедестал, рядом с телом, и замер, глядя на запад, в темноту.
Уджагорреснет, сын Пефтунейте, жреца Нейт, врач фараонов и Царя Царей, убийца и спаситель, лжец и свидетель, стоял на западном берегу Нила, у своей роскошной гробницы, и смотрел на молчаливые звёзды.
Вокруг была тишина. Нил, Великая река жизни, текла мимо, как текла всегда, равнодушная к империям и династиям, к победам и поражениям, к жизни и к смерти. Тростник сухо шумел на легком ветру, охладившем раскаленный за день воздух. Гробницы тех, кто давно ушел и тех, кто уйдет скоро — молчали. Ночные птицы что-то кричали в темноту — голоса жизни никогда не замолкают.
Где-то в Саисе горел огонь в храме Нейт.
Где-то в Сузах правил Дарий, что оставит трон наследникам, которые, быть может, не удержат его.