Врач фараона
Шрифт:
Память приходила обрывками, не спросив разрешения.
Амасис… Он ненавидел этого фараона. Толстый, самодовольный, с руками, унизанными золотыми перстнями, — Амасис, который пробился к трону через кровь и предательство, который окружил себя греческими наёмниками и торговал египетскими святынями за кипрскую медь и лес из Ливана. Который закрывал глаза на поборы жрецов и позволял храмам приходить в запустение, лишь бы удержать власть, покупая ненадежных союзников.
Уджагорреснет презирал его. Но когда Амасис умер — внезапно, от удара, в разгар пира, а Камбис повёл свои армии к границам Египта, Уджагорреснет вдруг понял — этот толстый, продажный фараон, отринувший древние традиции был последним, кто удерживал равновесие. При нём Нил разливался вовремя, урожаи были обильны, а в стенах храмов все же исполнялись тысячелетние культы.
«Ты думаешь, я не знаю, что ты презираешь меня?» — сказал ему однажды Амасис, вызвав среди ночи. Старый фараон лежал на низком ложе, обложенный подушками, с ногой, распухшей от старой болячки. — «Ты думаешь, я сам себя не презираю?»
Уджагорреснет тогда промолчал, смешивая снадобье.
— «Я родился в грязи», — продолжал Амасис. — «Мой отец был пастухом, а мать — дочерью рыбака. Я стал фараоном потому, что собственным умом возглавил ливийские полки, солдаты полюбили меня, а жрецы ненавидели моего предшественника — Априя. Ни один бог не коснулся моего чела священным маслом — я сам взял корону! И я удержу её любой ценой…».
— «Любой ценой», — эхом повторил тогда Верховный Жрец.
— «Да, даже ценой презрения таких, как ты». — Амасис усмехнулся. — «Чистых, праведных, верящих в Маат… Вы думаете, мир можно исправить молитвами и правильными поступками. А я знаю — мир можно только удержать. Как переполненную чашу. Чуть дрогнула рука — всё пролилось».
— «И ты держишь».
— «Держу». — Амасис взял из его рук чашу с лекарством, отпил глоток, поморщился. — «Горько!».
— «Лекарство всегда горько, фараон» — усмехнулся Уджагорреснет.
— «И жизнь тоже». — Амасис смотрел на него поверх края чаши. — «Ты думаешь, я не знаю, что ты мечтаешь о Египте, которым правили бы жрецы, египетские воины защищали границы, а судьи судили бы по совести? Это прекрасная мечта. Но она разобьется о персидские копья. Кир идёт на Вавилон, идет на Лидию и другие царства. Египту нужен не святой потомок вечных традиций. Египту нужен тот, кто сможет торговаться, унижаться, лгать — и выиграть ещё пять лет, ещё десять…»
— «И ты торгуешься…».
— «Торгуюсь! И унижаюсь! И лгу!». — Амасис отставил чашу. — «А когда я уйду в страну Заката — все эти праведники, которые сейчас плюют мне вслед, будут писать на стенах гробниц — «Амасис, да живёт он вечно, восстановил храмы, умножил богатства Обеих Земель…. Потому что мёртвым фараонам прощают всё!». — он замолчал, тяжело дыша. — «А тебе, Уджагорреснет, я скажу то, чего не скажу никому другому». — Голос фараона вдруг стал тихим, почти шёпотом. — «Я боюсь. Не смерти — смерти я не боюсь… Я боюсь, что после меня не останется никого, кто сможет удержать эту чашу. Мой сын слаб. Мои военачальники продажны. Мои жрецы думают только о власти, о своих традициях и храмовом золоте… — даже ты…»
— «Зачем ты говоришь мне это?» — спросил Верховный Жрец.
— «Потому что ты меня ненавидишь», — ответил Амасис. — «А ненависть — это тоже память. Ты запомнишь меня. Ты запомнишь мои слова. И когда придёт время — может быть, ты вспомнишь, что даже продажный фараон-узурпатор может любить свою страну. По-своему. Ты вспомнишь…!».
Уджагорреснет тогда не ответил. Он вышел из покоев, унося пустую чашу и тяжесть чужих слов. Но теперь, через десятки лет, сидя в темноте персидского дворца с бронзовым браслетом в руке, он вдруг понял, что Амасис был прав.
Всё, что он делал — убивал, лгал, предавал, притворялся, — было попыткой удержать чашу. Не для себя — для народа. Для Египта. Для той самой Маат, в которую верил и он сам. И только он, Уджагорреснет, Верховный Жрец Нейт, правая рука фараона, главный врач Обеих Земель и командир египетского флота видел Маат иначе. Только ему боги открыли тайну, спрятанную в библиотеке «Дома Жизни», раскрыв лицо потомка Первого Псамметиха — Петубаста. Но теперь Петубаст мёртв. Чаша разбилась. Династия Саисских фараонов ушла в вечность навсегда. Маат уже нельзя восстановить — он уничтожен…
***
Уджагорреснет стоял в проходе между колонн храма Нейт в Саисе. Это был его храм — он знал здесь каждый камень, каждый иероглиф, каждый запах. Но сейчас всё было иначе. Колонны храма уходили в бесконечность, теряясь в туманной мгле. Свет был ровным, без источника, словно сама вечность сочилась сквозь стены святилища. Воздух пах ладаном и миррой, но слишком густо, приторно.
Где-то далеко монотонно пели жрецы. Уджагорреснет не мог различить их слов — лишь вибрацию, гул. Внезапно он ощутил, будто кто-то наблюдает за ним сзади. Верховный Жрец обернулся — они были везде. Статуи богов, высеченные из чёрного и золотого камня стояли вдоль стен, и все они смотрели на него. Тысячи глаз — из обсидиана, из лазурита, из пустоты — смотрели в одну точку — на него. Уджагорреснет хотел закричать, но голоса не было. Он захотел побежать, но ноги предательски вросли в каменные плиты храма.
И тогда из глубины зала, из самой темноты, начала подниматься Она…
Нейт… Она была огромна — выше колонн, выше самого неба. Исполинская корона ослепительно сияла на её голове, луна и солнце горели в её глазах. Лук богини был закинут за плечо, а стрелы в колчане звенели, как цикады в летний полдень. Её лицо было прекрасным — той особой, ледяной красотой, которая не имеет ничего общего с человеческой.
Рядом с ней, чуть позади, стояла Маат. Такая же огромная, она казалась прозрачной — почти невесомой. Богиня с пером страуса в волосах, с крыльями вместо рук, раскинутых в стороны и концами своими уходящими в бесконечность. Они смотрели на него. Они всегда смотрели. Еще прежде, чем он родился — они смотрели на него — в этот миг Уджагорреснет осознал это так ясно, что по спине пробежал мертвенный холод.
Нейт нагнулась и протянула ему руку — длинные пальцы богини, унизанные кольцами, стали вдруг меньше и легко коснулись его щеки.
Холодные? Тёплые? Он не мог понять…
— Ты вернёшься, — сказала она не раскрывая губ. Голос её звучал из глубины, из-за пределов, из самого сердца вечности. — Ты всегда возвращаешься…
Маат шагнула вперёд и встала рядом с Нейт. Их плечи соприкоснулись. Их профили слились в один.
— Я взвесила твоё сердце, — печально сказала Маат. Голос её был тих, как шелест папируса. — Оно тяжелое, Уджагорреснет…!
— Я знаю, — прошептал Верховный Жрец.
— В нём кровь — много крови... И ложь… И слёзы, которые ты не позволил себе пролить — продолжала богиня, с укором глядя на него.
— Я знаю — вновь прошептал Уджагорреснет.
— Но в нём есть и свет, — возразила Нейт. — Тот свет, которым ты делился с другими. Те жизни, которые ты возвращал тысячам умирающих. Та надежда, которую ты носил в себе, даже когда никто в нее не верил…
— Этого мало, — опустил голову Верховный Жрец.
— Этого никогда не бывает мало! — ответили богини вместе, и голоса их слились в один — проникающий в самую душу.