Чтение онлайн

– Кого других?
– удивился Волков, но тут же сообразил, что Гымза просто ловит его. А Гымза точно не расслышал его вопроса.

– И заключение доктора: стреляли в упор, чтоб наверняка рана оказалась легкой. Много частиц пороха.

– Я же объяснил, - сказал Волков.

– Какое задание было? Ну, ну... Трибунал примет во внимание чистосердечное раскаяние. Иначе - к стенке... Говори. Сказкам у нас не верят. Для того мы и есть, чтоб все знать... С кем должен был встретиться?
– Гымза проговорил это как-то сочувственно, медленно и тихо, но вдруг, стукнув кулаком по парте так, что звякнули стекла в окне, крикнул: - С кем?

На крышке парты, где замер его костлявый большой кулак, были выцарапаны гвоздем неровные буквы:

"Гришка любит Катю".

– С кем?
– уже шепотом повторил следователь.
– Мне другие нужны... Где совершат диверсию?

Волков стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, и эта боль сейчас ему казалась приятной.

– Нервничаешь?.. Оттого и нервничаешь. Ведь не последняя же ты дрянь?

Голос у следователя был теперь скрипучим, неприятным, словно зубами он ломал перегоревшую жесть.

Волков понял, что следователь убежден в измене, а лишенный сомнений человек иные доводы, умаляющие главную, по его мнению, суть факта, попросту не воспримет.

– Другие сообразительнее тебя. У меня показания, как вербовали.

– Это подлость!
– сказал Волков.

– Это формальность, - усмехнулся Гымза.
– Майора Кузькина добренькие немцы оставили, а тебе и парашют и самолет... Понравился им очень?

Стиснув кулаки, Волков шагнул ближе.

– Ух ты, - бледнея ото лба к носу, Гымза опустил руку на кобуру пистолета.
– Шлепну и до трибунала. Я таких в гражданскую на месте рубил. Для вас жизнь делали. С голодным брюхом фабрики отстраивали. Вот, мозоли еще не сошли... Родину, гнида, предал!

Пальцами Гымза опять сжал карандаш, точно эфес шашки. В дверь постучали.

– Кто?
– резко спросил Гымза.

– Тут еще к вам, - просунув голову, сказал часовой.

– Пусти!

Два бойца ввели человека с худощавым нервным лицом и спортивной фигурой. Один из бойцов, кося на Волкова любопытные глаза, передал следователю отобранные документы, немецкий пистолет и ракетницу.

– Где взяли?

– В лесу, - ответил боец.

– Стрелял?

– И гранатами швырялся, - сказал другой боец, у которого выгоревшая пилотка едва закрывала макушку.

– Я солдат, - заговорил фальцетом этот человек, - и прошу обращенья, как с военнопленным.

– Знакомы?
– кивнув на Волкова, спросил Гымза.

– Нет, - быстро проговорил тот.
– Я солдат...

– Да брешет, - сказал боец.
– Из банды, шо в лесу.

Какой он солдат!

– Уведите пока, - распорядился Гымза.

– Я тоже никогда не видел этого человека, - проговорил Волков.

– Что не видел его, поверю, - согласился Гымза.
– У этих закваска иная, но черт один, как ни малюй. Я, Волков, шестые сутки на ногах. Давай-ка рассказывай сначала, и всю правду.

– Ничего другого я не могу сказать.

– Рассказывай, рассказывай. Я терпеливый.

Волков рассказывал заново то, что произошло с момента, когда бригада окопалась у реки. Гымза делал пометки в своей тетрадке, очевидно для того, чтобы сравнить его показания.

– Какое же вино лакал этот Ганзен?
– спросил он.

– Не знаю.

– Ну ладно, - усмехнулся Гымза.
– Припомни тогда, что этот майор говорил?

Волков, как мог, пересказал речь Ганзена.

Затем следователь потребовал описать его внешность, как он ел цыпленка, как держал рюмку. Вошел молодой, с худощавым, бледным, усталым лицом черноволосый полковник и, жестом разрешив капитану продолжать допрос, уселся за соседнюю парту, изучающе глядя на Волкова.

– А бумагу ты до ужина подписал?
– равнодушно спросил Гымза.

– Я ничего не подписывал, - ответил Волков.
– Ничего!

– Может быть, сфотографировали за ужином?
– тихо спросил полковник.
– И затем напугали этой фотографией?

Теперь лишь Волков догадался, почему следователь обстоятельно расспрашивал, как сидел и что делал немецкий майор.

– Нет, - сказал он.
– Фотографии не было. Ничего не было.

– А почему головой дергаешь? Нервы тебя выдали, - улыбнулся Гымза.
– И показания расходятся.

Первый раз говорил, что хотел бутылкой этого майора шарахнуть. Так? Так... А теперь вот, - он заглянул в свою тетрадку.
– "Вино было на вкус кисло-терпким"

Твои слова? Твои!.. У меня, Волков, нервы покрепче Из одной бутылки вино с ним пил. Раскололся ты, Волков, как орех, раскололся. Даже неинтересно. Теперь говори все!

Волков молчал. Он вдруг почувствовал, что не может расцепить челюсти.

– Странно, - тихим голосом уронил полковник.
– Что же вы молчите?

Волков повернул голову и увидел его лицо какимто расплывчатым, будто в тумане.

– Отправьте задержанного в коридор, - сказал полковник.

Пол коридора был истоптан, валялись окурки, шелуха семечек. Двое часовых неподвижно стояли у выхода. Тускло поблескивали штыки винтовок.

– А ну, встань к стенке, - потребовал один из них.

Волков прислонился к стене. Где-то была трещина или неплотно закрылась дверь, и он услышал разговор.

– Все улики налицо, - говорил следователь.

– И в прошлом деле были улики. А что выяснилось?

– Но заявлял же тот, будто армия у нас отстала.

С этими мыслями - шаг до измены. Война скажет, кто прав. Я не о себе забочусь. Своей шкуры никогда не жалел...

Голоса их стали неразборчивыми, приглушенными.

Через минуту полковник вышел хмурый, сосредоточенный, быстро пробежал мимо Волкова, даже не взглянув на него.

Ill

Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос сидел за грубо сколоченным дощатым столом в крестьянской избе. На столе была разложена карта. Прихлебывая кипяток, заправленный в глиняной кружке побегами вишни, Кирпонос не очень внимательно слушал доклад начальника контрразведки и смотрел на карту, где синие стрелы уперлись в Житомир. Генерал-полковник думал о том, что южнее немецкого танкового клина оставались три армии. Сотни тысяч бойцов с артиллерией, обозами, штабами могли теперь оказаться в кольце. Но еще большая угроза возникнет, если танки двинутся на Киев и рассекут фронт. А где ждать удара, Кирпонос не знал. Он мог приказать отходившим армиям с юга атаковать противника, но для того, чтобы вся эта масса войск перегруппировалась, нужно несколько дней. Если же армиям прекратить контратаки и отступать быстрее, то усилится нажим в центре.

Фронт был, как сложный организм, где действовало более миллиона людей, десятки танковых бригад, авиационные эскадрильи, ремонтные мастерские, госпитали... И от всех частей в штаб поступали различные сигналы. Командующий почти с физической болью ощущал тяжелые удары и вонзающиеся клинья в этот организм. Стоило ему перебросить какие-нибудь резервы, и Удар наносился по другому ослабленному месту. Тот замысел, который утром был хорош, днем оказывался негодным.

"Рундштедт маневрирует всей танковой группой, - думал он.
– У нас танки разбросаны по линии фронта".