Чтение онлайн

– ...Три "фоки" ["Фокке-вульф" - истребитель] еще подоспели. Гляжу, "ишачок" [И-16 - истребитель] Витькин дымит. Кричу ему: "Прыгай!" А он спокойно отвечает: "Фонарь заклинило. Посмотри, как я сейчас рубану..." На таран лезет и поет: "Косы твои да бантики..." Рубанул "мессера" и не допел. Асы тут врассыпную. Я еще одного зажег... Потом сбитого фрица спрашиваю: что же драпали, когда шестеро на меня оставалось? А им в голову пришло, будто мы смертники...

– Когда сдают нервы, оправдание найдется, - сказал другой летчик.

Бутылку шампанского официант принес в серебряном ведерке, набитом льдом.

– Так что мы закажем?
– спросил ее Невзоров.
– Стерлядь... цыплят... икру?

Его спокойный, тихий голос прозвучал каким-то чудовищным диссонансом. Она даже вздрогнула и закусила губу.

– Что-нибудь... все равно.

– Дал бы, Михеич, еще графинчик, - неуверенным тоном, словно зная, что графинчик не дадут, попросил официанта художник.

– Нельзя, Павел Алексеич, нельзя, - раскручивая проволоку на бутылке, ответил тот.
– Уж знаю, когда нельзя...

– Ворчун старый, - проговорил художник с доброй теплотой в голосе и, обращаясь к Невзорову, добавил: - Если упрется, ничего не сделаешь... А ведь когда мы с Ильей Репиным у тебя обедали, не ворчал... Когда это последний раз было?

– В шестнадцатом году, - сказал официант.
– Я вам тогда расстегай осетровый подавал, а Илье Ефимовичу картошечку в мундире и черный хлеб. Спор у вас еще был.

– Да, - вздохнул художник.
– Он тогда солдата писать хотел. На фронт съездил, а потом все эскизы разорвал. Боялся, таланта не хватит. Это ему, который Ивана Грозного написал, таланта не хватит! Вот и говорил:

"Русский талант - это вдвойне муки и мужество, оттого что, как бы ни хвалили другие, себе не умеет врать".

– Что ж, Павел Алексеевич, - заметил официант, - всякий нож мякоть режет, а не всякий кость берет.

– Это насчет кого?

– О людях...

Официант раскупорил бутылку и, точно любуясь шипучей, искрящейся струей, медленно наполнял вином запотевшие от холода фужеры.

– Так что мы закажем?
– повторил Невзоров.

– Картошку и черный хлеб, - ответила Марго.

– С шампанским?
– засмеялся Невзоров.

– Гастрономия любит парадокс, - заметил серьезно, без улыбки, официант.

– А мы парадоксов не любим, - усмехнулся какимто своим мыслям художник и поднял рюмку: - Ваше здоровье!

Допив свою водку, он сказал:

– Ты, Михеич, как?

– Как условились, Павел Алексеич. Войско-то где наше собирается?

– Ополчение, Михеич... Как в смутные годы на Руси при князе Пожарском. Для настоящего войска мы с тобой не годны. А записывают у Петровских ворот.

Тот кивнул и вопросительно глянул на Невзорова.

Невзоров стал заказывать икру, осетрину, фрукты, шоколад.

– Ну и картошку в мундире с черным хлебом, - прибавил он, улыбнувшись.

Официант побежал выполнять заказ, а художник встал.

– Благодарю за компанию. Надоел, поди, вам?

Когда художник отошел, Невзоров тихо засмеялся:

– Сообразил...

Тонкий слух Марго улавливал слабые голоса летчиков за другим столиком:

– Рядом с подполковником. Видишь?

– А косы, братцы... Эх!

– Да. На таран здесь не возьмешь.

Марго задумчиво улыбнулась, Невзоров положил руку на ее локоть.

– Я хочу сказать... Давно хочу.

– Костя, - быстро сказала она, угадав по тону, о чем хочет он говорить.
– Костя, помните Волкова?

– Волкова? Кто это?

– Сережка... Помните, был у меня? И я вас знакомила.

– А-а... Сердитый юноша, - кивнул Невзоров.

– Он лейтенант. Я видела его мать.
– Румянец, оттого что соврала, выступил у нее на щеках.
– И Андрей лейтенант. Они уехали тогда в Киев, а писем нет.

– Можно узнать, - сказал Невзоров.
– Запишу имя, отчество, год рождения.

– Да, пожалуйста, Костя.

Официант подошел, держа на вытянутых руках большой поднос, уставленный судками, хрустальными вазочками с фруктами. Он был какой-то возбужденный и растерянный.

– Бои возле Смоленска, - проговорил он.
– Минуту назад по радио известили.

XXV

9 июля головные части танковой армии Клейста, форсировав реку Случь, прорвались к Житомиру. Тут начиналась лесистая равнина.

В тылу этих прорвавшихся частей еще шли жестокие бои- русские отходили медленно. Клейст торопился втянуть в прорыв основные силы армии. По широкому грейдеру двигались танковые колонны и грузовики, набитые солдатами. Дрожала, гудела земля...

к веренице грузовиков пристроился бронетранспортер и катился, не отставая. Вероятно, солдатам, ехавшим на грузовиках, казалось необычным, что у пулемета стоит молодой обер-лейтенант в каске и широковатом для него парадном кителе, затем они перестали обращать внимание: мало ли бывает необычного, когда идет война.

Еще утром в ящике, под сиденьем, Лютиков обнаружил эти немецкие парадные мундиры, и комдив приказал всем надеть их. Сам комдив тоже натянул узкий китель ефрейтора.

Запыленные регулировщики флажками указывали дорогу В небе кружились патрульные "мессершмитты". Несколько раз бронетранспортер обгоняли штабные "мерседесы" и "опели". В одной длинной, блестевшей лаком и никелем машине с откинутым верхом Андрей увидел генерала. У него было худое лицо и розовые, как пасхальные яички, щеки. Воротник серого мундира плотно облегал его длинную шею. Тяжелым, колючим взглядом из-под набрякших старческих век генерал окинул бронетранспортер и Андрея, должно быть, удивился парадной форме обер-лейтенанта, приподнял руку, но тут же опустил. То ли он спешил, то ли не хотел задерживать движение.

Когда эта машина и сопровождающие мотоциклисты проскочили мимо, Андрей наклонился к Голикову, сидевшему за рулем.

– Думал остановит... руки даже вспотели.

– Здесь в такой форме, - проговорил комдив, - может быть один человек. Ото Рундштедт.

"Рундштедт?
– мелькнуло в голове Андрея.
– Это фельдмаршал... И ничего не стоило убить его: лишь нажать гашетку пулемета".

– И у меня руки вспотели, - усмехнулся Голиков.
– Едва удержался, чтобы не таранить. А сейчас ценнее карту довезти.