Чтение онлайн

– Меня? Я...
– растерянно начал Звягин.

Из операционной вырвался дикий, нечеловеческий стон. Мальчишки застыли, а перепуганная девочка сползла с колен Игната.

– Что делает, а?
– Звягин схватил костыль.
– Что делает!

Солодяжников привстал. Но доктор, откинув край плащ-палатки, вышел сам. Лицо и рубашка у него были забрызганы кровью. Как-то торжествующе глянув на Солодяжникова из-под хмуро сдвинутых рыжих бровей, он вытер кулаком подбородок.

– Надеюсь, будет жить, - сухо проговорил он.
– А это вручите, когда очнется.

Доктор раскрыл ладонь, в которой сжимал винтовочную пулю.

Следом за ним вышла и сестра Дарьи. Худое лицо ее, вдруг похорошевшее, светилось тихой радостью, будто в спасении жизни другим она нашла свое затерянное счастье.

"Разве можете вы это понять?
– как бы спрашивали ее глаза, окидывая доктора, Солодяжникова и толпившихся вокруг курсантов.
– Никогда вы этого не сможете понять!"

– Ну-с, доктор, - проговорил Солодяжников.
– Теперь война. Считайте себя мобилизованным. И назначаетесь главным-хирургом.

Доктор оторопело, словно проглотив неожиданно что-то малосъедобное, вытаращил глаза.

– Это приказ!
– добавил Солодяжников и, не ожидая его возражений, повернулся, нарочито медленно зашагал к группе бойцов.

– Вот и расстаемся, - тихо сказал Андрею Звягин.
– У меня к вам просьба... Если будете по ту сторону фронта, напишите письмо.

– Кому?

– Вот адрес... Она почему-то решила, что я ее вовсе не люблю. А я поэтому решил, что она меня не любит, - краснея и волнуясь, объяснил Звягин.
– А если вы напишете... Конечно, вам это смешно.

– Нет, - покачал головой Андрей.
– Только что писать?

– Напишите, что я... Ну, отношусь хорошо и о том, как воюем... Кстати, меня зовут Николаем.

– Напишу, - пообещал Андрей.

"Все думаем только о будущем и о жизни, - промелькнула у него мысль. Хотя знаем, что вероятность уцелеть совсем небольшая... Жизнь - время надежд".

X

...Еще древние мудрецы говорили: человек меняется с обстоятельствами жизни. Но вся ли тут истина? Отчего при одних и тех же обстоятельствах люди меняются по-разному. Может быть, правильнее сказать - обстоятельства лишь выявляют скрытое до этого в человеке, неизвестное всем. Оттого и самому кажется, что остался прежним, но тебя видят уже иным, относятся по-другому.

За несколько дней лица курсантов исхудали, как-то внезапно утратив мальчишескую округлость, поросли редкой щетинкой. Иные, сначала робкие, в деле оказались надежней, и взгляд у них стал жестким, уверенным, словно чувства, данные от рождения, заменялись подходящими времени. И были такие, раньше державшиеся на виду, а сейчас потускневшие, как-то утратившие и свою былую значительность среди остальных.

От пленных знали, что фронт сдвинулся к Днепру, бои уже идут под Киевом...

Утром на лесной тропинке встретился босой парень в домотканой рубахе и кепке. Он шел, высвистывая мелодию немецкой песенки. А когда из-за деревьев выбежали курсанты, парень, как бы ожидая их, сдернул кепочку и закивал головой:

– Наше вам с кисточкой... Гутен морген!

– Откуда идешь, артист?
– спросил Крошка.

– Здешний, - широкое лицо парня расплылось в улыбке, а глаза хитровато косили по сторонам.
– Митька я... конюх... Шатун - прозвище.

– А зыркаешь чего? Не убежишь, - предупредил его Лютиков.

– Не-е Чего мне убегать?
– согласился парень.
– Вы кто ж будете?

– Ходим и свистунов постреливаем заместо фазанов, - Лютиков шутливо ткнул ему в живот дулом автомата.

– У-у!- протянул конюх, но видно было, что не испугался.
– Давно, мабуть, ходите, и оголодали... А до нас полверсты.

– Фрицы там есть?

– Были в той недели. Кур настреляли и поехали А нам пана директора оставили.

– Своего, что ли? Из Германии?
– спросил его Крошка.

– Да не, тутошний. Он и ране в начальстве ходил, и сей момент не потерялся.

– А ты кому служишь?

– Я ж конюх, - глядя мимо и как бы прикидывая, сколько здесь людей, ответил парень.
– Лошадям, значит, и служу.

– А хорошие у вас кони?
– спросил Солодяжников.

– Выбраковки. На них далеко не уедешь. Были б хорошие, немец рази оставит? А я тоже слаб здоровьем.

В грудях ноет и колени трясутся... если девки рядом.

– Ну-ка, дружок, веди нас, - заговорил Солодяжников.
– Это хозяйство покажешь.

– При полном нашем удовольствии. Село тихое, на отшибе. Хлеба пан директор зараз выдаст. А село прозывается Дубравки. Будто еще гетман здесь дубы садил, - разъяснил Митька.

Солодяжников послал вперед Лютикова и двух курсантов, а за ними двинулся весь отряд.

– Так вы чьи... с окружения?
– интересовался Митька.
– Цельный полк, что ли, вас?

– Шагай, шагай, - сказал Крошка.
– Показывай, где этот ваш директор.

Село примыкало к лесу.

– Гля, бабоньки, войско идет!
– крикнула, навалившись на плетень, рябая простоволосая молодка с черными глазами.

– Жарь цыплаков, Ульяна, - отозвался Митька.
– Жениха найдешь. Тут все хлопцы герои жуткие.

Курсанты подтянулись, шли ровным строем.

– Вон под железной крышей... Там и есть управа, - говорил Митька.
– Пан директор токо бы не убег. Напугается еще. А ключики от амбара у него.

Должно быть, услыхав шум, на крыльцо выбежал невысокий человек без сапог, в помятом чесучовом костюме, с расплывшимся, болезненным лицом. Он сразу попятился, как-то затравленно вытянув голову.

– Стой!
– приказал Крошка.

– Чего? Чего надо?..

– До вас, пан директор, - Митька опять сдернул свою кепочку.
– Насчет сала и хлеба люди интересуются.

– Нэма сала и хлеба! Откуда возьму?
– кадык его дергался, словно "пан директор" никак не мог что-то проглотить.

– А в каморке, пан директор?
– Митька вытянул губы, даже засветился весь от радости, что может оказать услугу и напомнить, где хранятся продукты.
– Сала там две бочки, муки шестнадцать кулей.

– Не мое это!
– директор злобно глянул на Митьку.
– Все сдать приказано. Уходите подобру. Немцы вот заедут.

– Ну и фармазон!
– возмутился Лютиков.

– Вы уйдете, а они здесь. Поставки с каждого дома!

Солодяжников молчал, покусывая губу.

– Шлепнуть бы его, - сказал Крошка.