Чтение онлайн

– Она всегда будет несчастной, - задумчиво сказала Марго.

– Почему?

– Потому что вы, как дети, - опять сердито заговорила Марго.
– Дети всегда тянутся к той конфетке, у которой ярче обертка. И если конфетка окажется несладкой, а кислой, то морщатся, капризничают, не понимают, что вкусы бывают разными... Зачем вы женились на ней? Теперь вам плохо, а ей хуже в десять раз.

Невзоров удивленно вскинул брови:

– Право, сегодня не узнаю вас.

– Костя, вы должны отыскать ее. Понимаете?

– Не понимаю. Зачем?

– Должны! Ну, сказать ей что-то. Не знаю что...

Только хорошие слова. Вы не представляете, как много значат для женщины обыкновенные, хорошие слова.

Вы же сильнее, чем она. Понимаете? Обещайте мне это.

Обещайте!

– Ну хорошо. Я постараюсь.

– И вы еще не рассказали мне. А девчонки ждут.

Как-то все у меня не так получается.. Что вы узнали?

– Да, да, - хмурясь, ответил Невзоров.
– Я узнал...

– Они живы?

– Дело в том... Лейтенант Волков и лейтенант Жарковой... Они числятся пропавшими без вести.

– Без вести?

– Так сообщили... Может быть, затерялись где-то, и возникла ошибка. А может быть...

– Что?

– Некоторые попадают в плен, - сухо проговорил Невзоров.

– Это ошибка. Я знаю, что ошибка!

– Возможно, - кивнул он, хотя по лицу было видно, что думает обратное.

Она тоже кивнула:

– Спасибо, Костя. Девчонки ждут. Я пойду.

IV

Бабье лето стояло теплое, сухое, не по-осеннему жгло солнце. И от разогретой крыши пакгауз был наполнен застоялой духотой. Тесной кучкой сбились под окном уголовники. Меж них выделялся один бритоголовый, лет тридцати, с толстой жилистой шеей, сидевший, поджав ноги, неподвижно, как японский божок.

Волков не раз ловил на себе его быстрый, цепкий взгляд из-под опущенных век. С тупым безразличием он слушал разные голоса, не понимая, что еще может волновать людей, ибо сама жизнь, казалось ему, не имеет уже значения.

– ...Люди какие бывают? Один чует хоть малую свою вину, и ему совестно, а другой больше виноват и еще злится на того, перед кем виноват: мол, ты меня перед собой виноватым сделал, я тебя и упеку.

– ...Театры я очень уважаю. Знаешь, что понарошке он ее резать хочет. И ножик-то у него деревянный.

А переживание, как в самом деле.

– Гитлер сейчас берет нахальством. Договор-то заключили с ним. А он, вишь, момент удобный искал.

Это все одно, что я с кумом литровку разопью, да потом к его жене залезу.

– А кум у тебя слепой будто?

Глухой взрыв тряхнул стены пакгауза. И все на миг замолчали.

– Бои-то уже позади нас идут...

– Откуда знаешь?

– Утром еще слыхал.

– Да, - сказал около Волкова человек в модном, но грязном, измятом костюме. Его щеки и нос обтягивала будто не кожа, а жеваная бумага. Войска занимают новый рубеж, или, пардон, отступают...

– А ты, сука, радуешься?
– бросил кто-то из темноты.

– Я коммерсант. И лишь трезво расцениваю ситуацию. Кто их остановит? Европу на глазах у всех, пардон, использовали.

Он повернулся к соседу, взопревшему от жары, на котором было две или три рубашки под латаным пиджаком, изношенные сапоги, промазанные дегтем. Точно раздутое, шарообразное лицо его выражало безвыходную покорность, и корявые толстые пальцы с обломанными черными ногтями тискали узелок из цветастого женского платка.

– Позвольте узнать, за что сидите?

– Самогон я гнал...

– Э-э, - протянул коммерсант.
– Шесть лет.

– А ты судья, что ли?

– Похлебайте с мое тюремной баланды...

Волков сидел неподвижно, обхватив колени руками.

Часа два назад их вывели из камер тюрьмы и прогнали бегом до станции. Здесь торопливо грузили вагоны, жгли что-то. Арестантов сразу отвели в этот пакгауз.

На последнем допросе Гымза сказал ему: "Кончаем, Волков". И он еще в тот момент надеялся, что ему должны хоть капельку верить, но следователь как-то странно ухмыльнулся, позвал конвоира. Для Волкова было страшным потерять надежду на справедливость, которой жил. А ночью в его камеру зашел молодой черноволосый полковник.

– Моя фамилия Сорокин, - сказал он.
– Давайте поговорим...

– Подлость... подлость, - бормотал Волков, не глядя на него.

– Что ж, и это бывает, - Сорокин уселся рядом - Бывает и другое... Натыкается человек на подлость и сам затем в ответ поступает так же, думая, что с любой подлостью иначе бороться нельзя. Чтобы оставаться самим собой, мало быть храбрым, мало даже не ценито свою жизнь, надо иметь большее.

– А я не нуждаюсь в исповеднике!
– зло крикнул Волков.

– Да и у меня, Волков, другая цель, - отозвался полковник.
– Допустим, вы говорили правду. Но как сами можете все объяснить?

Волков не ответил, только скрипнул зубами.

– Не можете? Вот какие дела, - задумчиво сказал Сорокин.
– Чаще всего из множества выборов люди останавливаются на том, который проще. Но проще - это не значит вернее...

Ни тогда, ни теперь, перебирая в памяти разговор, Волков не мог понять его смысл. И было даже странно, что это врезалось ему в память.

Опять громыхнул взрыв.

– Что такое?
– воскликнул рядом коммерсант.
– Или забыли про нас!

– Небось не забудут, - проронил самогонщик.

– Мне бояться нечего, - одной рукой прижимая к груди саквояж, коммерсант другой тронул лежащего на полу старика.
– Вы здешний, папаша? Что там взорвали?

Старик привстал, над запавшими глазами хмуро шевельнулись кустики бровей.

– К сожалению, не имею ни малейшего представления. И вообще ни о чем не имею представления...

– А кто вы такой?
– уставился на него коммерсант.

– Извольте, - ответил старик.
– В настоящее время личность без документов. Я их, видите ли, по рассеянности утерял. А вообще Голубев Николай Иваныч.

– Этого старика на вокзале при мне забрали, - пояснил кто-то. Говорят, чего ходишь, тут война. А он:

у меня важней дела, чем война. Ну и забрали... Кто его разберет? В мешке-то у него кости человечьи были.

– Святые мощи, что ли?

– Ну да, святые... Бандюга это, по роже видать.