Чтение онлайн

– Так в мешке-то кости зачем?

– А для устрашения. Покажет бабе энту человечью кость, она и в штаны напустит. Все зараз отдаст!

– Ух, стерва!
– донеслось из темноты.

"А этот старик ехал из Москвы с нами, - припомнил неожиданно Волков. И тогда, в саду, он был... И еще про неандертальцев что-то рассказывал. Да, это он".

Зашевелились воры, ожидая скандала. Только бритоголовый сидел неподвижно, а под опущенными веками холодком чуть светились глаза.

– Я, видите ли, профессор...

– Мы тут все профессора, - хохотнул коммерсант, - и даже бывшие графы. Вчера еще я сидел в общей камере с наследным принцем. Этот аристократ имел привычку спрашивать: "Чаво хошь?.." Каких же вы наук? По облегчению чемоданов?

Еще один сильный взрыв тряхнул стены пакгауза, отвлек внимание от профессора. Кто-то вскочил и начал бить кулаками в толстые, закованные железом двери. Но с той стороны к дверям никто не подходил.

– У каждого свое, - говорил коммерсант.
– Мне бояться нечего. Коммерция - это принцип. Живи и давай жить другим, как они желают. Без насилия. Кто сумел, тот больше съел. Игра ума, ловкости.

– То есть никаких принципов, - заметил профессор.
– И все преподносится как достижения ума.

V

Шум в пакгаузе медленно стихал. Заключенные успокаивались, как всегда успокаиваются люди, если крики не дают ответного результата.

– А позвольте узнать, - спросил торговец, - чьи же косточки были в мешке?

– Возможно, нашего с вами пращура, убитого тысяч двадцать лет назад, ответил профессор.
– Тоже, видите ли, было сражение. Разумеется, не столь грандиозное, как теперь, и дрались каменными топорами. Но для науки это не имеет значения.

– А для него-то значение имело, - ехидно сказал торговец.

– Каждый видит события через призму доступных ему понятий. Ни больше ни меньше...

– И как, пардон, вы их видите? Мы тоже интересуемся, так сказать, главным образом, за что ученым денежки платят.

– Теоретически вы разумный человек, - вздохнул профессор, - но много ли знаете о самом себе? Да, самое глубокое заблуждение в том, что люди не признают ограниченности своего ума.

Коммерсант лишь усмехнулся и, раскрыв саквояж, начал доставать помидоры, а мятой салфеткой аккуратно прикрыл грудь.

– Все эти теории не для меня. Я уважаю иные косточки! Из шашлыка. А к ним белое вино и антураж:

хрупкие дамочки с миленькими ямочками. Бывало, захожу в ресторан, официант уже с подносом встречает:

рюмочка вспотевшая... закуска а ля фуршет... Понимает, стервец, что тридцатку выдам... "Какой столик накрыть, Аполлон Витальевич?.. Осетринка для вас будет и шашлычок по-карски..." Вот жизнь! А эти теории. Ха! Мне плевать, что будет через двадцать тысяч лет. Даже не возражаю, если некий тип сложит мои косточки в мешок и сочинит про них байку - ему тоже надо кормиться... Мой папа имел оптовую торговлю.

Он говорил: кто платит, тот заказывает музыку. Но у него все реквизировали, а чтобы не возмущался, поставили к стенке. Тогда я усвоил второе: кто сильнее, тот прав, и своя рубашка ближе к телу.

– Понятие "мое" весьма относительно, - возразил профессор.

– Опять умная теория, - вздохнул коммерсант.
– Придет дурак, стукнет вас по голове, и ни от каких теорий следа не останется. Жизнь весела тем, что мы берем из нее опыт по собственному вкусу. Вот был, так сказать, один пророк, свою теорию выдумал. А затем верные последователи его снова начали колотить друг друга, чтобы доказать, кто больше истинный, а кто отступник. Натура в теорию никак не укладывается.

Долговязый уголовник в рваном пиджаке, надетом на исцарапанное тело, жадно оглядывал хлеб и помидоры, которые с аппетитом уничтожал, говоря это, сын оптовика.

Вытащив колоду мятых карт, уголовник хлопнул ею по ладони:

– Сыграем?

– Э-э!
– отмахнулся торговец.
– Знаю... Карты, наверное, меченые. И на что с вами, принц, играть?

– Можно без карт, а то скука.

– Это как же без карт?
– заинтересовался тот.

– В дурака, - сказал уголовник, лениво расчесывая грудь.
– Один, значит, ложит на кон хлеб... Честная игра.

Коммерсант отломил горбушку хлеба.

– Ну и дальше как?

– Дальше.. У тебя в узелке сало есть?
– спросил уголовник у толстолицего.

– Малость есть, - осторожно сказал тот, зажимая узелок в широких ладонях.

– Сало дороже хлеба. Крой!

– Гляди-ка, верно, - засмеялся тот и, достав из узелка тонкий ломтик сала, накрыл хлеб.
– Теперь что?

– Теперь моя очередь. У меня крыть нечем... Значит, принимаю, долговязый схватил бутерброд грязными пальцами и тут же надкусил его.

– За это, милостивый государь, бьют!
– возмутился коммерсант.

– Честная игра!
– под хохот уголовников отвечал долговязый.
– Я дурак, выходит. Закон!

– Ну-ка, покажи карты, - сказал коммерсант. Он взял колоду, ловко перетасовал ее и что-то шепнул уголовнику.

– Закон!
– ответил тот, взглянув на профессора.
– Играю.

Выложив на саквояж три яйца, коммерстант щелчком скинул одну карту.

– Даю!

– Еще.

Профессор тоже с любопытством наблюдал за игрой.

– Восьмерка.. Перебор!
– сказал долговязый, бросив карты, и повернулся к профессору: - Сымай, пахан, клифт.

– Не понимаю вас, молодой человек, - удивился тот.

– Тюжурку, говорят, сымай. Проиграна!

– Я ведь не играл!

– Проиграна. Закон!

– Нет, позвольте.

И, как бы надеясь, что вступятся другие, профессор обвел арестантов глазами.

Торговец перетасовывал карты, лишь щеки раздулись от внутреннего смеха, и мелко подрагивали губы.

– Сымай, сымай!
– повторил долговязый.
– Нежно уговариваю. А то и по кумполу.

Профессор начал медленно расстегивать пуговицы.

И вид этих дрожащих восковых стариковских пальцев будто изнутри толкнул Волкова. Он вскочил, сжимая кулаки, и хрипло проговорил в лицо долговязому:

– Отойди!

– Ты что?
– глаза парня стали как узкие щелочки.
– Ты что, малый! Блямбу хочешь?

– Отойди!
– громче повторил Волков. Он чувствовал, что должен растратить захлестнувшее его бешенство, и не думал больше ни о чем. Вскочили с места и другие уголовники, загородив коммерсанта. В руку долговязому сунули тяжелый шкворень.