Чтение онлайн

Вдруг порыв ночного ветра с треском распахнул окна, разом затушив свечи и окутав стены, кровать, комоды, картины, саму Тану серой пеленой. Туман заискрился, переливаясь всеми цветами радуги; влажными и прохладными объятьями укутал ее, забирая тревоги и печали. И громкий, многоголосый шепот растекся вокруг, отскакивая от стен, то усиливаясь, то стихая, то ласково гладя по отросшим почти до плеч волосам. Туман сгустился еще сильнее. Сгустился до такой степени, что в комнате не осталось ничего, кроме кровати и гулкого, ласкового шепота.

– Дитя... дитя... Ты слышишь меня, дитя?..

Она замерла, завороженно наблюдая, как яркие праздничные искры вырываются из тумана и разлетаются вокруг, разнося за собой сладковато-пряные запахи цветов, трав и заморских фруктов. Так пахло всегда, когда являлся Он. Тана снова спит, она наверняка не заметила, как заснула. Нужно проснуться. Проснуться! Проснуться!!! Но объятья Дремы столь крепки, сколь же ласковы и мягки. Она завязла в них – мушка в паутине. И злобный, коварный паук уже готов ее съесть. Прекрасный в своей непорочной красоте паук. Он снова споет ей песню, расскажет быль и уйдет на рассвете, оставив после себя мокрые простыни.

– Дитя... что же ты молчишь, дитя?.. Откликнись... Прими мою благодать... Ты слышишь меня, дитя?..

– Да, – одними губами шепнула она.

Туман немного рассеялся, и темь прорезал мягкий желтый свет. Из мглы выступил Он. Сегодня на нем не было привычных алых одежд. Он предстал пред нею нагим и открытым. Высокий, выше любого, кого она знала в жизни. Статный. Бледная, бархатистая, даже на вид, кожа, казалось, отдавала слабым свечением. Длинные рыжие волосы крупными волнами ниспадали до талии. Он шагнул к ней мягко, словно арысь. Два пальца на стопах, иссиня-черные до антрацита когти. Отчего-то она вспомнила легенду, как Скади выбирала себе мужа. Один рассудил, что она должна выбрать себе спутника только по ногам. И она выбрала самые красивые ноги, которые принадлежали богу Уллю. Они поженились и с тех пор больше не расставались, даруя людям свое благословение и зверя в лесах. Тане подумалось, что окажись она на месте Скади, то всенепременно выбрала бы ноги Локи. Он снова шагнул к ней. Еще шаг. И еще.

Взгляд ее поднялся от ступней на совершенные, идеальные чресла, лишенные, однако, мужской сути. Безумное подозрение закралось к ней в голову.

– Ты... Локи... Ты...

– Чшшш... дитя... Мы все таковы...

– Поэтому Боги и убивают в нас жизнь? ...Вы сами не можете и забираете ее у других... Вот почему все возвращаются пустыми?

Еще один бесшумный шаг. Кровать прогнулась и жалобно скрипнула под его весом.

– Чшшш... Молчи, дитя...

Он легонько коснулся ее трепетавшего от страха тела. Провел рукой по волосам. Она поняла. Она слышала, что иногда Боги приходят к смертным, не забирают к себе, просто приходят и приносят… сладость. А потом рождаются великие герои: Брунгильда, Сигурд, Скандерберг... Она подчинилась. Сама или поддавшись чужой воле – было уже не важно. Руки ее потянулись к шнуровке на штанах. Вскоре она оказалась без одежды. Такая же нагая, как и Он. Она и ее Бог...

– Ты любишь меня, дитя?.. – Снова легкое касание, на этот раз рука прошлась по груди, нежно обрисовав контуры, и замерла. Ее тело ответило на ласку, зазвенело, запело трепетной струной. Дыхание перехватило. Она не хотела, чтобы Локи убирал руки.

– Да.

– Ты веришь в меня, дитя? – Он нагнулся к ее лицу. Такой близкий, такой красивый. Такой, что дышать получалось через раз и приятно кружилась голова. Она видела каждую черточку Его совершенства. Длинные, вздымающиеся надо лбом, рыжие брови. Точеный тонкий нос, крылья которого трепетали, как легкие крылья бабочки. Мягкие, бархатные губы. И нежные, едва заметные щели по бокам горла. Из них вырывался теплый ароматный дух. И от того голова кружилась еще сильнее. Люди такими не бывают. Даже йольфы не бывают. Он – Бог.

Он гладил ее своими сильными шестипалыми руками. Руками Бога. И она разгоралась вслед его прикосновениям.

– Да, – с сильным запозданием ответила она.

Тонкие, нежные пальцы уверенно скользнули вниз, между ног. Она невольно подалась вперед. Рука осторожно и ритмично задвигалась. В горле пересохло. Это… Ей хотелось кричать.

– На что ты готова, дитя? На что ты готова ради меня?

У нее вырвался лишь невнятный стон. Перед глазами плыло. Она зажмурилась. Крепко-крепко. В воздухе сильнее запахло цветами. По телу прокатилась крупная дрожь и сосредоточилась тугим, тяжелым комом где-то пониже пупка.

– На... На все... – наконец, выдохнула она.

Тана сейчас не понимала, ни где она находится, ни что происходит, ни чего она хочет. Вдруг рука исчезла, и стало холодно и пусто. Она приоткрыла веки и встретилась с Ним взглядом. Горящие зеленые глаза пугали и притягивали. Он... Он улыбался... Странно, непривычно, загадочно.

– Ты будешь послушной, дитя? – Он легко раздвинул ей ноги, устроившись между ними.

В ее душе снова начал зарождаться страх. Коротко вскрикнула, почувствовав тонкую резкую боль, стилетом пронзившую ее насквозь. Ей вдруг захотелось вырваться. Бежать, куда глаза глядят. Она неуклюже дернулась. Но щели на шее Локи снова затрепетали, обдавая ее цветочным ароматом. В голове снова помутилось, вернулось сбитое дыхание и дрожь. Он начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво. Потом все быстрее и быстрее, наращивая бешеную, сумасшедшую скорость. Боль ушла. Казалось, затаилась на время... Осталось лишь чистое, незамутненное удовольствие с горчинкой… утраты.

– Да!.. – выкрикнула она, погружаясь в дурманящую, пульсирующую пустоту.

– Ты убьешь, дитя... Убьешь, и я верну тебе Ее!..

Тана увидела образы. Она увидела образы у себя в голове... И теперь она знала, ЧТО должна сделать, чтобы заслужить прощение.

Всеобщая Смута[1] – череда двух десятков глобальных межрасовых войн, длившаяся с 3474 по 3202 гг до Принятия Стандарта, далее «п.с.».

Время идет быстро. Не успела Дрина толком привыкнуть к их новым с Ларсом друзьям — они надумали уезжать. Все вместе. Так быстро год пролетел! У-у-у! Ларс сказал, что они больше не вернутся. Что они поплыли домой. Как это, домой?.. Тана ведь ушла из дома. Она вернется обратно в Бенгт? А ведь они с Ларсом там бывают. Часто бывают! Или… Нет-нет-нет! Дрина не хочет жить в Диадеме всегда. Это грустно! Тут хорошо. Но надо лучше. Интереснее! Это противный Визирь. Все из-за него. И ведь не убежать. Она-то может выбраться в город, нырк на корабль – и только ее и видели. А Ларс… Нет, она его никогда не бросит. Никогда-никогда! Даже если придется остаться тут.

По Тане она будет скучать. По братьям… М-м-м. По Яну! Одуван – гадкий! И грубый. Вот бы он уехал, а Ян с Таной остались. Они же муж и жена. Зачем им Одуван? Он дурак и все портит. У-у-у!

Эх, ладно. Зато у нее появился новый друг! Рамиль Эр… Эр… Эр… Нет, просто Рамиль! А то пока скажешь полное имя, язык об зубы весь переломаешь! Рамиль хороший, но грустный тока. Яна боится. Прям шарахается. Ян его обидел? Дрина спрашивала, а он ка-а-ак заплачет!..

Иногда с ним весело! В догоняшки играть, в салки, прятки!.. Они светлунов ловили! Дразнили их. Они та-а-ак смешно верещат. Потрясают маленькими кулачками и грозятся покусать. Летают кругами, дергают за волосы и прячутся в розовых кустах. А они с Рамилем их ищут, шерстят в розах, а те колются. В смысле кусты, а не светлуны. Потом вдруг раз – Рамиль опять плачет. Убегает, забивается в уголок и рыдает. Дрина его жалеет, а он все равно плачет. Ларс сказал, что это пройдет. Что это шок. Но что-то долго шок продолжается…

В порту Дрина не бывала. В этом. Ларс не разрешал ей ходить в город. Совсем. Только сегодня взял с собой. Порт большущий! Белый-белый. А море – серое. Грустное. Мутное. Как настроение. И людей полно. Идут, ругаются!.. Дрина забыла, как это — толпа. Лучше б совсем забыла.

Кораблей – море! На море. И инг’тайцев, и северян, и вольников. Приходят и уходят. Приходят и уходят… А ей нельзя.

– Ты подозрительно тихая. Болит что? – потрепал ее по макушке Ларсен.

Дрина наморщила носик: