Чтение онлайн

— Заткнись, Зеленоглазка, — беззлобно перебивает мужчина, бросая короткий, но довольно жёсткий взгляд.

— Послушай…

— Не буду, ты какую-то хрень сейчас городишь. У нас с тобой чёткий план действий, и сворачивать с него я тебе не дам. Как только откроется ЗАГС, подадим ещё раз на развод и заявление на регистрацию. Также после праздничных выходных уже съездим в сад Марка, заберем документы и рекомендательные письма. Ему пока не стоит ходить ни в какие сады. Посидит дома. Нянь подыщем вместе из агентства чуть позже. Сейчас едем на твою старую работу. Возьмём рекомендательные письма от твоих коллег и начальства. Отдадим паспорт с твоей трудовой Паулине. Я уже с ней переговорил. Она поможет устроиться в частной клинике. Заедем ко мне на работу, заяву напишешь на мужа, передадим моему безопаснику. А после на твою съёмную квартиру. Соберёшь вещи, всё необходимое, ключи сдаёшь соседке и переезжаешь ко мне. И это не обсуждается, Зеленоглазка. Всё понятно?

— Какое заявление на регистрацию? — закусив губу, смотрю в упор на мужественный профиль Викинга.

— Нашего брака, — буднично сообщает он и заруливает на парковку возле моей старой работы.

— Нашего? — уточняю хмурясь. — Ты издеваешься надо мной? Мы знакомы каких-то несколько дней.

— Нас поженят в лучшем случае только через три месяца после того, как пройдут твои бракоразводные суды. Вот за это время узнаем друг друга получше, — улыбается Гризли и тянет лапы свои загребущие.

— Перестань! Это не смешно! — отбиваю конечности и кошусь на занятого сына.

— Согласен, всё очень серьёзно, — кивает он, отстёгивая ремни безопасности.

— Мы не игрушка, Матвей! — разворачиваюсь всем корпусом. Смотрю сердито в голубые глаза и понижаю голос: — Ты не можешь говорить так спокойно о таких вещах. Ты не знаешь нас. Сейчас для тебя всё это ново и интересно, но новизна ощущений пройдёт. Тебе наскучит играть в семью, и ты уйдёшь. Я переживу. Мой сын — нет. Для него это станет очередной травмой.

— Я не играю с тобой, Татьяна, — спокойно, даже чуть строго отвечает мужчина, не нарушая зрительный контакт и подаваясь ближе. — И отпускать вас я не собираюсь. Можешь упрямиться и бегать от меня сколько угодно. Всё равно будешь моей. Хотя нет. Ты уже моя. А своё я никому не отдаю и не отпускаю. Поставим точку в этом споре.

— Для тебя это просто? Сказал: «моя», и всё? Я должна поверить и броситься в омут с головой?

— Ну да, — бровь выгибает и губы в улыбке тянет. — Доказательства нужны? Шевели булками, закончим со всеми делами поскорее. Перевезём ваши вещи, обустроим детскую и сразу же начну доказывать. Прям до утра.

Сижу у панорамного окна, кутаюсь в старый плед, грею ладони о пузатую чашку с горячим кофе. Пар поднимается ленивыми клубами. В воздухе витают запахи горького шоколада и гвоздики. Авторский кофе у меня. От хозяина этой квартиры, этого окна и этой кружки с нарисованным на ней медведем.

Город за стеклом на удивление спокоен. Питер словно выдохся после ночных салютов. На крышах соседних домов снежная шапка. Чистая, нетронутая.

Фонари светят тускло-золотым, кажется, кто-то нарочно прикрутил яркость, чтобы город мог передохнуть от праздников. Людей на улице мало, несколько одиноких мужчин, несколько влюблённых пар.

Машин почти нет, и отчётливо слышен звон трамвая. Мир будто остановился между старым и новым годом.

Где-то на другом берегу Невы сирена корабля рвёт воздух. Глухой протяжный звук будто город проверяет, кто остался жив после праздника.

Солнце уходит за горизонт, окрашивая всё в густой медный свет. Зимний закат в Петербурге прекрасен. Снег блестит розовым, переходит на золотой и резко становится стальным, когда небо окончательно темнеет.

Я люблю этот момент — когда день подходит к концу. Когда небо горит, будто кто-то разлил по нему расплавленное золото. Когда даже дым из труб выглядит красивым.

Солнце тонет за крышами, оставляя после себя только след — короткий огненный мазок на горизонте. И мне впервые за долгое время спокойно на душе. Ни единой мысли о прошлом и будущем. Есть я, кофе и город, который живёт на одной частоте со мной.

Когда за стеклом окончательно темнеет, вижу отражение уставшей, замученной женщины с синяками на лице. Криво улыбаюсь самой себе и морщусь оттого, что заживающая ранка на губе покалывает неприятно.

Вот что во мне разглядел Матвей?

Да, раньше я была красивой девушкой. Уверенной в себе, стройной. Отличница, скромница… Как там дальше по тексту? Спортсменка, комсомолка? Вот такая. Гордость родителей и родственников.

А сейчас? Уставшая от жизни, давно не стройная, немного забитая. И нет, я фигурально выражаюсь. Забитая неприятностями, падающими на меня снежным комом. Да и Слава за годы брака катком проехался по моей самооценке, уничтожая её упрёками, придирками и сравнениями с другими женщинами в нашем окружении. Нет, он не был груб, преподносил всё как заботу обо мне.

Грубой со мной была свекровь. Называла оборванкой, которую они пригрели и терпят только потому, что Славочка меня любит. Не уверена я теперь, что Славочка меня вообще когда-то любил.

Тряхнув головой, отпиваю глоток горячего напитка. Зачем вот сейчас вспомнила Антиповых?

Прикрываю глаза, чувствуя, как тепло растекается по внутренностям. Я выдохлась за сегодня. Наверное, поэтому сейчас сижу у окна и рефлексирую, вместо того чтобы поднять вновь вопрос о нашем проживании в этой квартире. А мужчины…

Мужчины собирают детскую кроватку и шкаф, и какую-то там стенку, которую купил Матвей с фразой: «О, у меня такая в детстве была».

Как я вообще допустила это? Надо было звонить Лиде, покупать билеты на поезд и уезжать подальше в глушь. Куда-нибудь на Алтай там или ещё дальше. Ага, прямо в Хабаровск. Чтоб наверняка.

Это Викинг так повлиял на меня. Обрубил все попытки мирных переговоров. Прогнул. Тихим, веским: «Я так сказал». И я сдалась. Вот так просто доверилась незнакомому мужчине, который ворвался и спас меня. У меня, наверное, комплекс. Ну… этот… которую нужно вечно спасать.

Вот, кстати, Слава никогда не мог стукнуть по столу, властно приказать, чтобы я тут же согласилась. Он мог орать до поросячьего визга, требовать и даже топать ногами. Я сдавалась, только чтобы прекратить эти истеричные вопли. Не хотела выносить сор из дома. Иначе бы его непременно услышали родители. И тогда выслушивать мне пришлось бы ещё и от свёкров.

Я очень хотела съехать и жить со Славой отдельно. Считала, мы справимся. Но муж был категорически против. Говорил, что одна я с бытом и ребенком не справлюсь. Обязательно что-то случится, пока он на работе. Или я вовсе загуляю без присмотра. Сейчас, вспоминая собственный брак, я понимаю, что меня считали в их семье кем-то вроде декоративной собачки.

Кривлюсь собственному отражению и смаргиваю глупые слёзы. Опять не к месту вспомнила прошлое.

Начальник безопасности, суровый взрослый мужчина, которому я отдала своё заявление, очень грамотно и без прикрас описал то, что меня ждёт в борьбе за ребенка с семьёй Антиповых. Их адвокаты вытащат всё моё грязное бельё, каждый мой шаг будет искажён и подан так, как удобно будет им. Моё окружение тщательно допросят, подкупят и приведут на суд. А если и этого недостаточно, они просто начнут выдумывать или, что ещё хуже, угрожать близким, подставлять, всячески очернять всех, кто мне дорог. И мне стоит десять раз подумать, прежде чем начинать эту войну.