Чтение онлайн

— Круто! — не слишком довольно согласился батька, с усилием кивнув головой.

— Ну вот, — продолжал объяснять Питиев, словно не замечая его недовольства, — подраться мы еще успеем. Это дело нехитрое! А вот говорильня, как ты выражаешься, она, брат, важнее всего. Это, брат, тоже своего рода война. Только идеологическая, бескровная. Война за умы и сердца людей. И кто выиграет эту войну, тот победит и в настоящей войне. Почему, скажем, Ленин или Гитлер в свое время сумели захватить и удержать власть? Потому, что завалили людей дешевой массовой агитационной продукцией: газетами, листовками, брошюрами… Геббельс, может, знаешь, был у Гитлера такой министр пропаганды, так тот вообще об агитации говорил: больше, проще, дешевле!

Столичные контрики давно эту тему просекли и шуруют вовсю. Им-то что: все деньги у них, все газеты, радио, телевидение… А мы — нищета! Создали, правда, типографию, газету выпускаем ежемесячную, тираж неплохой — 999 экземпляров. Маловато на всю-то область, но все-таки! Но, брат, ничто так не действует на сознание людей, как живое слово убеждения, донесенное до всех вместе и до каждого в отдельности. И поэтому нужно идти в народ, словом и делом убеждать его в правоте наших взглядов, влюбить его в наши идеалы и поднять на борьбу под знаменем зеленого змия и пьяного беспредела! Я очень на тебя надеюсь. Верю, что у тебя получится! Сейчас как раз на фронтах затишье — самое время для агитпропа. А когда через пару месяцев начнется по новой — у нас уже целая армия пьяных крестьян-партизан и все козыри на руках. У вас и автобус есть — очень удобно, ноги топтать не придется! Ну?!

— Не знаю! — пожав плечами, буркнул Чопик. — Может все-таки роту мне или хоть взвод бичей-диверсантов?!

— Нет, нет, нет! — замахал на него руками поддатый анархист. — Не говори ничего и не возражай! Раз говорю, что нужно, значит, нужно! За народ, за правду — иди и делай! Отказ буду расценивать как неисполнение приказа и дезертирство с фронта классовой борьбы! Понял?

— Понял! — кивнул экс-атаман обреченно. — Когда ехать-то?

— Сейчас прямо и поезжай! Чего резину тянуть! — отмахнулся Питиев.

— Зайди к Ершову получить мандат, бухла, жратвы на первое время. Как приедешь в Бородянск, как Анархический центр организуешь — сразу звони. Приеду, поддержу авторитетом…

Поднявшись из-за стола, идеолог протянул растерявшемуся товарищу обе руки: — Давай! Вперед! Счастливо, браток! Приятно было пообщаться! Удачи тебе!

Тепло попрощавшись с энергичным анархическим деятелем, Чопик направился к выходу.

— Але, Палыч, ты? — Питиев прильнул ухом к трубке зазвонившего телефона. — Да, я! Слышь. Ну так че, сегодня? Как договорились? Ну хорошо! Водка твоя, закуска шмоновская, девочек мы с Ершовым своих привезем. Ну давай, всего! Ага…

Чопик вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Палыч — это зампред Курского спиртсовета, а Шмонов — председатель Спиртгубчеки — лучшие друзья и постоянные собутыльники Питиева, с молчаливого согласия и под покровительством которых он развернул в городе свою анархическую деятельность. Теперь, не успев еще отойти от вчерашнего кирогаза, атаман знал это, Николаич звонил зампреду, чтобы договориться с ним об организации новой культурной программы.

«Меня не зовет. Не хочет. Отправляет подальше, с глаз долой, чтобы не мешал», — думал Ермаков, заходя в кабинет зампоспирта Ершова.

— Ну, счастливо! — пожал протянутую Чопиком руку Ершов, после того как все бумаги были оформлены, печати поставлены и новоиспеченный агитатор собрался уходить. — А знаешь, братан, честно тебе сказать? Сплавил тебя Николаич, сплавил по-тихому, чтоб от греха подальше. А агитация это все так, от балды, для отвода глаз!

— Чего это? — не понял агитатор, пряча в карман пахнущий свежими чернилами и кислым портвейном мандат. — Зачем сплавил?

— Да что я, не знаю?! — хмыкнул Ершов с ехидцей. — Не ты первый, не ты последний! Николаич со всеми так. Как кого поумнее да побойчее увидит — так и отошьет! Не переносит людей, способных его затмить. Боится, понимаешь, конкуренции: авторитет потерять, место там и так далее.

— Так я ж на его место и не рвусь, — обиделся Чопик.

— Ты-то, может, и не рвешься. Так он не тебя и боится, а братвы.

— А че братва?

— А братва такая: чуть что не по ней, сразу батьку долой и нового посадят. А у тебя имя, дела и все такое. Одним словом, рейтинг. Сам понимаешь!

— Понимаю, — согласился ровным счетом ничего не понявший Чопик и, стрельнув у зампоспирта пару папирос, поспешно откланялся.

Вернувшись в свою комнату, растолкал спавших вповалку прямо на полу пьяных корешей и велел собираться в дорогу. Те нехотя повиновались.

— Не, ну, Чопа, в натуре! — принялся было ворчать разбуженный неучтивым пинком под зад Санек. — Те больше делать нечего?! Видишь, люди с бодуна, болеют. А ты будишь ни свет ни заря — первый час еще! Хоть бы водяра была на опохмел, так ведь нет же ничего! Куда торопиться-то?

Но, узнав о полученных от Ершова четырех ящиках «Столичной левой», решительно сменил тон:

— Ну вот и хорошо! Вот и ладненько! Давно пора! А то застоялись тут без дела — мочи нет! Все болтают, болтают, а толку никакого. Говорят, вот подождите, вот скоро стволы дадим, пойдем столичных бакланов бомбить. А у самих ни водяры, ни жратвы, штанов на жопу нет! Солидных из себя строят, руководителей, а люди у них по помойкам ходят — тару собирают. А я не помойщик! Я реальный чел. Я не фраер. Мне фуфу толкать не надо! Или дело давай, или разбежались и забыли! Теперь хоть оторвемся в деревне. Там, вон я от братвы слышал, анархистов сильно уважают! Ниче, не пропадем!..

Не дослушав разговорчивого ординарца, командир отправился получать водку и тушенку, прихватив с собой не успевшего еще проснуться Жирабаса.

Спустя четверть часа обитатели престарелого агитационного пазика покидали гостеприимный город под монотонный шум полусонного осеннего дождя, преисполненные радужных надежд на будущее и готовые к встрече с заманчивой неизвестностью.

— Ух, тушенки пожрем! — мечтательно облизывался Жирик, поближе подбираясь к сваленным в углу железным банкам. — Там ее, поди-ка, немерено! Жри не хочу!

— Балда! — шикнул на него Санек. — Откуда там тушенка! Это ж деревня! Тушенку на заводе делают. А в деревне сало, масло, мясо, яйца, самогон! Понял, дурья твоя башка?

— Ништя-я-ак!.. — блаженно закатывая к потолку мутные, опухшие глазки, шептал Жирабас.

В салоне воняло бензином, потом и киселью грязного, сто лет не стиранного Жирабасова белья. За окном медленно проплывали унылые, серые развалины пригородных поселков. Вяло барабанили по крыше мелкие дождевые капли:

— А-на-на-рхи-я… мать… п-по-ряд-к-ка… — тоскливо выводили они редкую ленивую дробь.

«Посмотрим! — размышлял Ермаков сам с собой. — Посмотрим. А что он там про диктатуру пролетариата говорил? Надо бы получше разузнать. И вообще: что это Губанов вдруг оппортунист? Вон какие дела ворочает: на всю страну развернулся. К Мосхве подходит. Только и слышно: спиртармейцы, коммунисты-спиртолитисты. А анархистов что-то не больно слыхать, чтобы где красным воевать помогали! Не-ет! Надо получше узнать! Что ж они, не за народ, не за пьяную радость освобожденного спиртопотребления и незащищенного секса?! Чего делиться-то?! Вместе сподручней! Легче! Сам ведь говорил: “Моя идеология проста. За народ болеешь? Для народа стараешься? Держи пять! Против народа пошел? Пьяное счастье всех спивающихся предал — к стенке, падлу, и все дела!” Посмотрим. Посмотрим…»