Чтение онлайн

— Для тебя — Денис Юрьевич Голицын. — Он уже в ярости. Мои слова попадают четко в цель, вместо воздуха он пышет гневом.

— Вы не достойны носить ни эту фамилию, ни доброе отчество.

— Отец мой — бесхребетник! Сколотил эту уродливую стеллу и отдал честь ненаглядной невестке! Скупец проклятый! Это не обелиск, а глыба дерьма! — Денис стремительно сокращает дистанцию и ревет подобно разъяренному зверю. Он несется на памятник, а на этом пути нахожусь я.

Меня закручивает в водоворот ярости. Денис крушит конструкцию на составляющие, отрывает куски арматуры, подбирает годный инструмент для моих пыток. Во все стороны летят огрызки железа и ржавые завитки — имитация перьев на стальных крыльях.

Август давно покинул укрытие и уже несется мне на подмогу. Дашка же, хоть и подходит ближе, не прекращает съемку. Призывает на помощь сельчан: в прямом эфире она транслирует бесславное падение Безымянной стражницы.

И это работает. Сначала зажигаются пара окон в доме напротив, затем просыпаются бараки и начинаются шевеления в частных дворах. Цепная реакция разрастается: скрипят входные двери, заводятся моторы, на улицу высыпают люди — то отдельными кучками, то целой толпой: очень быстро они сливаются в единую массу.

Беспощадное кольцо сжимается все плотнее. Я не успеваю осознать, в какой миг Денис достигает крайней стадии своего безумия. Он принимает решение использовать меня вместо шарового тарана и превращает в снаряд. Мозг обрабатывает происходящее с отставанием в долю секунды. Земля уходит из-под ног, я не успеваю сгруппироваться и лечу головой прямо на торчащие штыри. Физика неумолима, но Август уже совсем рядом.

Последнее что я вижу, прежде чем мы вместе врезаемся в каркас — то как его руки смыкаются вокруг моей талии. Я чувсттвую как напрягаются его мышцы, когда он заключает меня в крепкие объятия и разворачивает так, чтобы подставить под удар свой корпус. В последний миг вместо железобетона моя голова вжимается в его грудь. Всю ярость столкновения Август принимает на себя.

Нас накрывает лавиной обломков. Оторванные трубы, острые клинки, проржавевшие листы — все это с грохотом обрушивается сверху, погребая нас под собой. Август закрывает мою голову, я слышу, как воздух вырывается из его легких, но это не стоны. Это звук сброшенных оков.

Август помогает мне высвободиться, в мгновение ока выталкивает прочь с поля боя, поднимается и обрушивает на Дениса заслуженную кару. В его сокрушительном натиске отсутствует наследственная жестокость. Это сила правосудия.

И именно в этот момент Дениса «выручают» поселковые бугаи. Они врываются в эпицентр тайфуном, сметающим все на пути. Несколько человек бережно оттаскивают Августа за плечи со словами: «Не тебе марать руки, сынок». Поначалу их вмешательство выглядит как спасение. Но я не вижу сострадания ни в одной из сотен пар почерневших от жажды возмездия глаз. Есть только холодное решение: отправить падаль на корм рыбам.

Кольцо верзил смыкается плотнее. Они уже не толпятся — они выстраиваются частоколом, плечом к плечу. В этой организованности есть что-то древнее и устрашающее. Глаза мужчин кажутся пустыми.

Дениса больше не видно. Его поглотила живая стена. Поначалу мы еще слышим его голос — хрипло, с надрывом он изрыгает ядовитую брань и грохочет о деньгах, связях и том, что всех причастные сгниют на нарах. Потом голос обрывается, и продолжают быть слышны лишь утробные звуки — мычание, будто ему основательно заткнули рот комом затхлого тряпья.

Кто-то из воротил отходит в сторону, машет рукой в темноту. Из переулка выползают пара ржавых «девяток», за ними уазик и каблучок. Фары никто не включает. Толпа перемещается к транспорту, слышно хлопанье дверец. Часть громил молча рассаживаются по машинам. Месиво превращается в порядок, в какой-то отработанный до автоматизма ритуал.

Нас с Дашей колотит — жмемся друг к другу, держимся за руки. Август стоит позади нас. Одна его рука ложится мне на спину, другая сжимает Дашкино плечо. Озираемся по сторонам, на улицы выходит еще больше жителей, на этот раз преимущественно женщины, кто в домашних халатах, кто в тапочках на босу ногу, кто с бигуди. Нас осматривают, опрашивают, проверяют, целы ли мы. Кто-то протягивает термос, кто-то сосуд с напитком покрепче.

Слышен визг колес, автомобили поселковых трудяг один за другим скрываются из вида, кольцо оставшихся мужчин размыкается, и на образовавшемся пустыре, к своему удивлению, мы не находим Дениса. Пусто, будто и не было его вовсе.

Блики от синих и красных мигалок режут темноту, заставляют чаще моргать. Служебный транспорт возникает из ниоткуда, перекрывая все выезды со двора, с разных концов к месту происшествия стягиваются люди в форме. Шум моторов сливается с гулом толпы.

— Домой дуйте, — узнаю голос бабы Нины, она тянет меня за локоть, затем Августа и Дашу.

— Давайте, быстренько, быстренько. — Марья Георгиевна тоже тут, подталкивает меня в спину.

Бросаю последний взгляд на наших женщин. Теперь уже они смыкаются плотным кольцом, заключая в него оперативников. Слышны возмущения на повышенных тонах, разноголосое ворчание, кто-то сетует об уничтожении реликвии, кто-то требует моральную компенсацию. Становится смешно. Озадаченные блюстители закона вынуждены отбиваться от дам, цитируя устав, и спасаться бегством. Тетя Люда принимается поправлять венки и ровнее высаживать игрушки, женщины стекаются к мемориалу, вновь зажигают свечи и молча любуются символом сплоченности, который в очередной раз защитил поселок.

Я смотрю на десятки трепещущих огоньков у подножия Стражницы. Покровительница накренилась, каркас искорежен, а крылья распались на отдельные фрагменты. Но Заступница не сложила голову. Пламя ее свечей озаряет ночь ярче, чем небесные светила в период августовского звездопада. Ее каркас был лишь аллегорией, а истинная святыня — это живая стена из людей, вставших на защиту родного очага и памяти тех, кто поддерживал в нем тепло. Решимость в глазах сельчан, которые не побоялись власти, денег и лютых угроз, крепче любой арматуры. А ангела мы обязательно восстановим.

— Август! Ну е-мое! — нетерпеливо прикрикиваю на мужа. Выходит чуть громче, чем мне бы этого хотелось, но я не ожидала от него такой подставы.

Голицын тут же пугается и замирает у плиты, как вор, пойманный с поличным. Мне становится смешно: его тело парализует, и только щеки, набитые, как у запасливого хомячка, шевелятся с невероятной скоростью. Старается жевать быстрее, будто боится, что я заставлю его выплюнуть этот несчастный кусок пирога.

— Это не мне, да? — с набитым ртом спрашивает он. — Профти…

— Сама виновата. — Подхожу ближе и обнимаю сладкоежку. Сцепляю руки у него за спиной и прижимаюсь носом к теплой груди. — Забыла написать тебе, что вечером к Дашке поедем. Сегодня годовщина со дня… ну, ты лучше меня знаешь… Хотела хоть чем-то скрасить ее тоску.

— Ой, а давай мороженым ее порадуем? Возьмем на всех у Нины Михайловны, я сейчас проезжал мимо, она как раз товар принимала.

— Рабочий вариант, — охотно соглашаюсь я, а сама за пояс притягиваю Августа ближе. — «Гиганта» подвезли, не знаешь?