Чтение онлайн

Он ухмыляется.

— Ну вот видите, надо самостоятельно задачи решать, а не делегировать кому попало, — вступаю я с иронией и вызовом.

Ни один нерв у меня не дрогнет, я больше не боюсь этого человека, он жалок и слаб.

— Тоже верно, — соглашается он с неожиданной легкостью. Мы словно обсуждаем качество работы подрядчика. — Та, с которой я лично разобрался, видео с того света мне не шлет.

— Видео нет, — соглашаюсь я, делая шаг навстречу. — Но вот письмецо все же нашло адресата.

Швыряю тетрадь, она описывает в воздухе короткую дугу и метит дать Денису пощечину. Тот ловит дневник рефлекторно. Медленно, с преувеличенной неохотой и высокомерной скукой он листает страницы. Его взгляд скользит по строчкам, сверяет почерк, устанавливает принадлежность. Он не станет читать послание сейчас — надеется сделать это дома, надев махровый халат, очки и плеснув в хрусталь дорогой напиток. Как же он ошибается, полагая, что у него будет такая возможность.

В выражении его лица — напускная безынтересность. Хочет, чтобы я не смекнула, что он тронут и удивлен. Подарок дорог его загнившему сердцу, я понимаю это по тому, как бережно он приглаживает обложку, как осторожно засовывает тетрадь во внутренний карман, как прижимает реликвию к груди.

— Уже даже не екает? — подначиваю я.

— А ты что, хочешь из меня монолог антагониста вытянуть? — Его губы растягиваются в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. Он смотрит поверх моей головы, изучает ангела у меня за спиной. — Ну и где твоя скрытая камера? Куда вещать?

— Не переживайте за ракурс. — Мой голос холодный и ровный. Я словно диктор, дающий объявление. — Композиция будет безупречной.

Молчание. Оно длится ровно три удара моего сердца.

— Все-то у тебя схвачено, — наконец произносит он со снисходительной ноткой уважения. — Вот с первой встречи ты мне запала. В который раз жаль тебя убивать…

— А родного брата было не жалко? — блефую я, не знаю, чем кончится этот маневр. — А Анфису?

— Я их не убивал! — рявкает он, и мне кажется, что не от злости, а от ущемления достоинства.

Я чувствую — не вижу, а именно чувствую, — как внутри у него прорывается плотина. Исповедь готовится излиться наружу.

— Все у Анфисы было! — Его голос глохнет, становится натужным. — По тем временам то, как она жила, не могли себе позволить даже отпрыски министров.

— В подвале-то? — неподдельно изумляюсь, лицо искривляется гримасой.

Он молчит пару секунд, переваривает насмешку. Решает: броситься на меня прямо сейчас или расквитаться чуть позже.

— Я не мог ее выпустить. Она была сама не своя после трагедии с… — Он заминается, не может произнести слово. — Димой. Ей нужно было время, чтобы справиться с травмой, с утратой. Чтобы принять, что ее мир — это теперь только я.

— Трагедия? — стараюсь придать голосу участия, выгибаю брови. Денису сложно говорить о брате, похоже, родственные узы что-то да значат для него.

— Так я ж шугануть хотел плута мелкого, — выдавливает он. — Приехал за ними, смотрю, а Дима прет на Анфиску, руки свои шаловливые распускает. Она отпирается, вежливо, как всегда. Мол, отстань, а глаза у нее круглые, разволновалась девчонка. Этот все тычет мордой своей луковой ей в шею.

Голицын делает резкий вдох, будто снова оказывается там, на карьере.

— Я припустил к ним, рука сама поднялась. Схватил повесу, тряхнул разок другой да и замахнулся пошире, проучил затрещиной. А Дима возьми да и отшатнись к самому краю. Никогда ноги его не держат, и как только в армии выжил? Кубарем рухнул вниз.

Денис замолкает, смотрит в темноту, вытирает ладонью рот.

— Мы ринулись к воде. Пока спускались по склону, пока плыли… Он уже не дышал. Выволокли на берег: вентиляцию легких мы делали пока не стемнело, но его глаза уже стали стеклянными. Так и сидели на мокрых камнях, а на руках — труп братишки. Трагедия. Несчастный случай, и все тут. Больше нечего сказать.

Он делится версией тихо, и хоть слова звучат как зазубренный монолог, сквозь беспристрастный голос просачивается весь ужас того вечера: ледяная вода и тяжесть безжизненного тела молодого братишки.

— Не хотелось срок мотать. Ни за что бы ведь посадили! Я Анфисе говорю — иди в машину, ты ничего не видела, я со всем разберусь. А она в слезы, в истерику, все припадала к груди его, умоляла в больницу ехать, твердила, что еще можно помочь. Но я видел ситуацию четко: тело начало терять температуру. Потихоньку я начал ее оттаскивать: она озябшая, мокрая. Ее рассудок, казалось, помутился: она била меня всем, что попадало под руку — булыжником, палкой, изодрала мне кожу в кровь. Сама о камни изранилась — вся одежда в красных подтеках была. Скрутил ее кое-как, закутал в телогрейку и запер в машине. А тело меньшого брата… Всегда он любил этот карьер — уединение, простор, крик чаек над головой. Место, где ему было спокойно. Техническую систему коллектора как раз запустили: ожил подводный лабиринт. Уж там его никто не потревожит.

Вез Анфису проселочной дорогой, ломал голову, как успокоить да обогреть. А она вся обезумела: кричала, билась, пыталась выпрыгнуть на ходу. Внезапно она выудила гаечный ключ и с такой силой саданула в затылок, что меня оглушило. Пока я отходил, она сорвала блокировку с двери и пулей вылетела из машины. Понеслась босиком по просеке. Ну, думаю, все — теперь свидетели, суд, срок, а ведь жизнь у нас еще могла сложиться. И тут удача: встречная машина взяла да и пронеслась мимо. Я поймал Анфису, связал осторожно и уложил в багажник.

Жилье для нее я обустраивал кропотливо — это был не подвал, как ты смела выразиться, это был элитный бункер. Нам обоим было нужно, чтобы все улеглось.

— За пять лет не стало понятно, что она не оправится? — склоняю я голову.

— Да ведь все у нее было, все, — прокручивает он заезженную пластинку. — Вон, сопляка завели. Радовалась как дура, и я, болван, вместе с ней… Думал заживем… Понабрал частных врачей, подготовили родильную. Да перевезти ее не успел — мелкий уродец полез раньше срока. Меня задержала сделка, а когда примчался, она уже вся истекла кровью.

Мать на тот свет отошла, а щенок так и жался к остывшей груди. «Август, Август» — каждый день одна песня. Передо мной бы так благоговела! Ненавижу! Никчемный выродок погубил мою единственную отраду. Дрессировал я отребье разумно: при каждой возможности он мотал на ус урок — кровью платил за смерть Анфисы. Думал, хоть смена достойная мне подрастет, да уж куда там. Никудышный вышел помет.

Во мне плещется столько желчи, что я вот-вот захлебнусь.

— Самое жалкое зрелище — безумец, который считает себя разумным, не так ли, Денис? — цежу сквозь зубы.