Второгодник
Шрифт:
На следующий день вся эта история закончилась. Как часто происходило в СССР, она просто уснула летаргическим сном и не проснется, если кому-нибудь не понадобится пнуть в бок своего конкурента.
Михаил Алексеевич Прокофьев сидел в кабинете Косыгина и всем телом чувствовал разницу между ним и пацаном Шелепиным — его натурально трясло, хотя Алексей Николаевич был сама корректность. "Дернул же меня черт связаться с этим придурком!"
— Михаил Алексеевич, вы в курсе тех педагогических процессов, которые вот уже второй год происходят в Кингисеппском районе Ленинградской области?
— Да, я слышал.
— Только слышали? Странно, вы уже больше полгода возглавляете Министерство просвещения, сначала в РСФСР, а потом и СССР и только слышали. Странно. По заключению экспертов там сейчас происходит революция в педагогике, а Министр не в курсе… У вас два пути: либо возглавить эту революцию, либо встать у нее на пути. Подумайте над этим и расскажите через недельку о своей позиции. Хорошо? Замечательно, тогда я вас больше не задерживаю.
Михаил Алексеевич Прокофьев, уважаемый академик, доктор, профессор, союзный Министр слился из кабинета Алексея Николаевича Косыгина, как нашкодивший шелудивый котенок. Ему было горько, обидно и стыдно… за свою дурость, и он знал, кто в этом виноват.
.
Я сидел в приемной начальника Управления КГБ по Ленинграду и мандражировал. Меня банально трясло, нижняя челюсть совершала амплитудные колебательные движения вверх-вниз так сильно, что пришлось наклонить голову, чтобы это не стало заметно всем присутствующим.
Адъютант, делая вид, что работает с бумагами, наблюдал за мной и уголком рта улыбался. Наконец он не выдержал и предложил воды:
— На, парень, выпей — полегчает. Не волнуйся ты так, Даниил Павлович вполне миролюбивый дяденька, он не съест.
— Спасибо, — я отпил воды, а когда все-таки зубы предательски стукнули о край стакана, отчаянно покраснел.
Обстановка в приемной разрядилась, люди расслабились и заулыбались, обратив вдруг внимание на малолетнего пацана, который вместе с ними сидит в приемной "жуткого" начальника.
— Молодой человек, а вы тоже на прием к Даниилу Павловичу? — спросил мужчина в форме пехотного полковника.
Я молча кинул, еще ниже опуская голову. Ничего не мог поделать со своим волнением, не помогал ни мой богатый опыт предыдущей жизни, ни опыт общения с начальниками такого уровня. Молчал также здравый смысл, и не помогали приемы самовнушения. От этого злился на себя еще больше, и, соответственно, еще сильнее трясло.
Я резко встал и осипшим голосом спросил: "Можно я постою?"
У меня совсем не было чувства физической опасности от сегодняшнего визита, несмотря на всю грозность той должности, которую занимал Даниил Петрович Носырев. Каких-то двадцать лет назад обратиться к такому начальнику даже представить себе было нельзя, такая мысль в принципе не могла родиться. А сейчас… времена изменились. Меня трясло по другой причине — от собственной беспомощности. Беспомощности от того, что, несмотря на ничтожность просьбы, с которой я намерен обратиться, и несмотря на то, что для помощи мне генералу достаточно сделать всего один звонок, я понимал, что шансы получить требуемое, если и не равны нулю, то очень близки к тому.
А ведь так хочется, чтобы получилось… Вот это самое Хочется, а также Обида за вероятный отказ, которая заранее угнездилась во мне, и трясли. Все великие замыслы и каторжный труд последних двух лет повисли в воздухе, и я был не в состоянии повлиять на что-либо. Все зависит от настроения чиновника, и всякая логика, целесообразность и необходимость тут отдыхают.
Для любого человека чиновник уже давно стал олицетворением Государства и время от времени порождаемого им безликого Зла. Он не человек, а некая функция от бюрократии, карьеризма и насилия, смазывающая винтики Государства. Отдельно взятый чиновник, какой бы пост он ни занимал, безразличен государству, но, будучи объединены все вместе, они становятся движущей силой и одновременно целью существования Государства. Нетрудно себе это представить, сравнив Чиновника и Государство с Водителем и Машиной. Водитель управляет Машиной, но, в свою очередь, Машина обязана выполнить единственное свое предназначение — доставить Водителя на заданный адрес. Как у Водителя, так и у Чиновника нет никаких других возможностей удовлетворить свои потребности, кроме как с помощью Машины-государства. А для полноты образа стоит попробовать представить себе, что Государство — это такая Машина, которой в один и тот же момент времени управляют миллионы водителей, причем цели у них весьма разные и никак не скоординированные.
Чиновники — это такие дискретные фантомы, которые не имеют лица и имени. Однако стоит им только выйти за ворота госучреждения, так они тут же превращаются в Иван Иванычей или Петров Петровичей, то есть в человеков. Они будут, как все, ходить в магазин, жарить картошку, играть с детьми и внуками, рассказывать анекдоты. Зачастую они способны едко, со знанием дела, высмеивать несуразности государственного устройства, но стоит им только прийти на работу, как черты лица стираются, а на груди проступает табличка с номером кабинета.
Но это взгляд на Чиновника на себя со стороны. Они им могут пользоваться только и исключительно во внеслужебной обстановке, т. е. будучи человеками. Но ведь все остальное время, т. е. служебное, Чиновники тоже как-то на себя смотрят. Они ставят перед собой свои личные цели, как-то борются с подчиненными, прогибаются перед начальниками. Рано или поздно, скорее рано, они приходят к мысли, что личные потребности можно решать и на работе, надо только проявить себя, показать себя начальству, продемонстрировать…
Почувствуйте разницу между показать свою работу и добиться результата. Чтобы показать свою работу, совсем не обязательно добиваться результата, потому что работа — процесс, а результат — цель, т. е. совсем разные вещи.
Я запутался в своих размышлениях, а потому разозлился еще больше.
— Пройдите, пожалуйста.
Я уставился на адъютанта и не мог сообразить, что тот от меня хочет.
— Проходите, — молодой майор с сочувствием смотрел на меня.
— Жалеет, — пронеслось в голове, и ни с того, ни с сего я попросил:
— Дайте, пожалуйста, воды.
Майор налил воды, а я с благодарностью влил ее в себя и, выдохнув глубоко, сжал кулаки и сказал сам себе: "Пошел!"
В достаточно просторном, казенном кабинете, за большим Т-образным столом сидел человек в форме генерала и через очки, спущенные на нос, просматривал какие-то бумаги, приличной стопочкой сложенные перед ним.
Типичное лицо боевого офицера, обветренное, слегка красноватое, чуть-чуть загорелое, слегка потрескавшиеся, нечеткие, белесые губы, но в то же время рубленые скулы и овал лица. Острый, редко мигающий взгляд, который уже некоторое время был направлен на меня, дополнял строгий образ этого человека.
"Сила!!! А, впрочем, на таких должностях…" — подумал я, затем выдохнул и странным образом успокоился. Не совсем, конечно. Осталась некоторая ватность в теле и шум в голове, однако, стало существенно свободнее.
— Садитесь, молодой человек, — изрек генерал, как камень бросил. С таким голосом надо в опере петь. Если это не сильный редкий бас, то что же! Ох, не там ищут оперные таланты!
— Знаете, ко мне не каждый день на прием приходят девятилетние вундеркинды. Хотите чаю? Может, кофе — неплохой, арабский?