Чтение онлайн

Герберт Маркузе говорит о важности недифференцированного, единого либидо, предшествующего разделению на «Я» и внешние объекты. «Первичный нарциссизм» вбирает «окружение», соединяя в единое целое нарциссическое «Я» и объективный мир. Привычное антагонистическое отношение между «Я» и внешней реальностью возникает только на поздней ступени их взаимодействия. Он пишет: «Наше нынешнее чувство «Я» – лишь съежившийся остаток какого-то широкого, даже всеобъемлющего чувства, которое способствовало неотделимости «Я» от внешнего мира» (с. 147). Нарциссическое либидо понимается Маркузе как преизбыточное. Всякая сублимация должна начинаться с оживления нарциссического либидо, которое в своем преизбытке тянется к объектам. Эта гипотеза революционизирует идею сублимации: она указывает нерепрессивный способ сублимации, который проистекает скорее от избытка, чем от вынужденного отклонения либидо.

Маркузе выступает за освобождение инстинктов. Но это не гимн распущенности и вседозволенности. Инстинкты должны предстать эстетически облагороженными. Маркузе показывает, что понятие эстетики, как бесполезной и вторичной по сравнению с «полезными науками», является результатом «культурной репрессии» содержания и истин, несовместимых с принципом производительности. Автор «Эроса и цивилизации» раскрывает внутреннюю связь между удовольствием, чувственностью, красотой, истиной, искусством и свободой – связь, отразившуюся в философской истории понятия эстетического. По мысли Маркузе, именно эстетика обнимает мир свободы, который хранит истину чувств и примиряет «низшие» и «высшие» способности человека, чувственность и интеллект, удовольствие и разум.

Идея «нерепрессивной цивилизации» на основе достижений принципа производительности столкнулась с тем возражением, что освобождение инстинктов угрожает взрывом самой цивилизации, так как последняя держится только отречением и трудом или, иными словами, репрессивным использованием энергии инстинктов. Освобождение от этих принудительных ограничений якобы обрекает человека на существование без труда и порядка, чреватое возвращением в природное состояние и уничтожением культуры. Маркузе уверен в том, что данное опасение напрасно, если понять порядок как красоту, а труд – как игру. Все это возможно в эстетике. Прежде всего, Г. Маркузе обращается к кантовской системе, в которой нравственность – это царство свободы, в котором практический разум осуществляет себя согласно законам, им самим установленным («Критика способности суждения») [92] . Красота интуитивно-воззрительно демонстрирует реальность свободы, она становится символом этого царства. Маркузе стремится понять, как эстетическая функция у Канта связывает «низкие» чувственные способности (Sinnlichkeit) с нравственностью.

В философии Канта эстетическое измерение занимает центральное положение между чувственностью и нравственностью как двумя полюсами человеческого существования в силу того, что эстетическое измерение основываться на принципах, значимых для обоих миров (Здесь и далее – в соответствии с «Критикой способности суждения», Введение.). Основополагающий опыт этого измерения скорее чувственный, чем умозрительный; эстетическое восприятие существенно интуитивно, а не понятийно. Природа чувственности «рецептивна», она познает, воспринимая воздействие данных объектов. Эстетическое восприятие сопровождается удовольствием. Это удовольствие – результат восприятия чистой формы объекта независимо от его «материи» и его (внутренней или внешней) «цели». Объект, данный как чистая форма, обладает «красотой». Такую данность создает работа (или, точнее, игра) воображения. Взятое как воображение эстетическое, восприятие есть чувственность и, в то же время, больше, чем чувственность («третья» основная способность): оно доставляет удовольствие и, следовательно, «существенно субъективно», но, поскольку это удовольствие вызвано чистой формой самого объекта, оно необходимо присуще всякому эстетическому восприятию и всякому воспринимающему субъекту. Но, несмотря на свой чувственный и, следовательно, рецептивный характер, эстетическое воображение продуктивно: путем свободного синтеза оно создает красоту. Действуя через эстетическое воображение, чувственность создает принципы, обладающие всеобщей значимостью для объективного порядка. Этот порядок определяют две основные категории – «целесообразность без цели» и «законосообразность без закона» (Маркузе в основном придерживается здесь основных положений «Критики способности суждения», § 16, 17, 22). Извлеченные из кантовского контекста, они, по мнению Г. Маркузе, очерчивают сущность подлинно нерепрессивного порядка. Они определяют структуру, соответственно, красоты и свободы, и их общий характер заключается в удовлетворении человека и природы «посредством свободной игры их раскрепощенных возможностей» (с. 150–151).

Для Канта «целесообразность без цели» – форма эстетического представления объекта. Что же привлекает Маркузе в кантовской интерпретации такой формы? Любой объект входит в представление и суждение очищенным от своей полезности, цели, которой он мог бы служить, а также перспективы своей «внутренней» финальности и завершенности. Опыт, в котором объект «дан» таким образом, полностью отличается как от повседневного, так и от научного опыта; все связи между объектом и миром теоретического и практического разума приостанавливаются. В результате этой радикальной перемены отношения к бытию появляется новое качество удовольствия, вызываемого формой, в которой теперь обнаруживает себя объект. Его «чистая форма» предполагает «единство в многообразии», согласование движений и связей, действующих по собственным законам, – чистое проявление его «вот-бытия», его существования. Это – проявление красоты. Воображение и познавательные понятия рассудка приходят в согласие, которое устанавливает гармонию мыслительных способностей как рождающий удовольствие отклик на свободную гармонию эстетического объекта. Строй красоты возникает из строя, управляющего игрой воображения. Этот двойной порядок согласуется с законами, но сами законы свободны: они не навязываются и не принуждают к достижению специфических целей; они – чистая форма самого существования. В результате эстетическая «законосообразность» связывает Природу и Свободу, Удовольствие и Нравственность, Чувство и Разум (с. 155–156) [93] .

Маркузе согласен с Кантом в том, что спонтанность в действии познавательных способностей, согласованность которых содержит в себе основание этого удовольствия, делает упомянутое понятие пригодным в качестве посредствующего звена между областью понятия природы и областью понятия свободы в их следствиях, в то время как сама эта спонтанность содействует восприимчивости души к моральному чувству (с. 154–156).

Предпринятое Кантом философское усилие найти опосредование между чувственностью и разумом в эстетическом измерении представлено Г. Маркузе как попытка примирения двух сфер человеческого существования, «разорванных репрессивным принципом реальности». В русле теории Канта Маркузе формулирует принципы «нерепрессивной цивилизации», в которой разум – чувствен, а чувственность рациональна [94] . Действуя через игровой импульс, эстетическая функция, по мысли Маркузе, в состоянии упразднить принуждение и дать человеку как моральную, так и физическую свободу (с. 158).

Маркузе сетует на то, что под давлением рационализма познавательная функция чувственности постоянно недооценивалась. В соответствии с репрессивным пониманием разума решающая роль в познании была отведена «высшим», нечувственным мыслительным способностям. Чувственность как «низшая» и даже «самая низкая» способность должна была поставлять в лучшем случае только содержание, «сырой материал для высших интеллектуальных способностей», как он ее называет (с. 157).

Маркузе прав, говоря о том, что философская история термина «эстетическое» отражает репрессивную трактовку чувственных (и, следовательно, «телесных») познавательных процессов. При первом приближении кажется, что Маркузе смешивает два значения чувственности: чувственность как связь с чувствами и чувственность как жажда чувственных удовольствий. Но Маркузе напоминает нам о том, что в немецком языке sensuousness и sensuality передаются одним и тем же термином: Sinnlichkeit. Он означает и удовлетворение инстинктов (в особенности сексуальных), и познавательные процессы чувственного восприятия и представления (ощущение sensation). Данная близость значений представляется Маркузе не случайной, поскольку она сохранена по сей день как повседневным, так и философским языком, и термин Sinnlichkeit как основа эстетики удерживает эту двусмысленность. У А. Баумгартена термин обозначает «низшие» («темные», «смешанные») познавательные способности человека плюс «чувство боли и удовольствия» – ощущения плюс влечения (с. 159). Вспомним также, что эстетика была задумана Баумгартеном как наука о чувственном познании, поскольку «низшие познавательные способности», как он думал, имеют свою собственную логику. Кстати, в лекциях по антропологии Кант говорит о том, что можно установить всеобщие законы чувственности (Sinnlichkeit), так же как можно установить всеобщие законы рассудка; т. е. существует наука о чувственности, а именно, эстетика, и наука о рассудке, а именно, логика.

Этимологическая судьба основополагающего термина редко подвержена случайностям. Маркузе исходит из того, что познание – не исключительная и даже не первичная функция чувств. Их познавательная функция смешивается с их потребительской функцией (sensuality); они эротичны и управляемы принципом удовольствия. Из этой смеси познавательных и потребительских функций вытекает смешанный, зависимый, пассивный характер чувственного познания, создающий затруднения для принципа реальности, который стремится подчинить его и организовать с помощью понятийной деятельности интеллекта, разума. Только в искусстве созерцание и чувство возведены в духовную всеобщность [95] . Новизна подхода Маркузе заключается в том, что он ищет эротизм уже не в фигуре художника, как то было у Фрейда, но в фигуре самого искусства. Маркузе настаивает на существовании связи между чувственным познанием и инстинктивным удовлетворением. Эстетическое удовольствие по-прежнему остается удовольствием, но источник чувственного удовольствия (sensual origin) здесь оказывается «подавленным», и удовлетворение возникает от чистой формы объекта.

Вслед за Кантом и Шиллером Маркузе развивает мысль о том, что эстетическая функция может играть решающую роль в преобразовании цивилизации. Так, Шиллер считал, что человек свободен только там, где он свободен от принуждения, внешнего или внутреннего, физического или морального, когда его не ограничивают ни законы, ни потребности (См.: «Письма об эстетическом воспитании»). Став «всеобщим», принцип эстетического способен реорганизовать все человеческое существование. Маркузе особо отмечает те мысли Шиллера, где тот рассуждает об эстетической культуре как о «совершенном перевороте всего способа ощущать», что станет возможно только при достижении цивилизацией высочайшей физической и интеллектуальной зрелости. Мыслительной способностью, осуществляющей свободу человека (свободу играть, как называет ее Шиллер) должно стать именно воображение (с. 160–165).

Вслед за Шиллером Маркузе предлагает восстановить чувственность в своих правах. Но освобождение чувственности не означает ее разнузданности. Речь идет о порядке свободы: «Увеличение высвобожденной чувственной энергии должно прийти в согласие с универсальным порядком свободы» (с. 166). Это верная мысль вообще, но что конкретно понимается под этим порядком свободы? Маркузе полагает, что чувственный импульс должен сам быть «действием свободы»; сам свободный индивид должен создать гармонию между индивидуальным и универсальным удовлетворением. Таким образом, у Маркузе и у Шиллера свобода понимается как порядок, основанный на свободном удовлетворении потребностей. В том смысле, что удовлетворено должно быть желание каждого человека. При таком подходе в общем правильная мысль о порядке свободы может быть совершенно нейтрализована сведением свободы к удовлетворению всех вообще желаний, всякого желания. Чтобы эвристичность шиллеровской позиции была сохранена, требуется, на мой взгляд, важное уточнение понятия порядка свободы. Как ни парадоксально это звучит, чувственность должна быть подчинена свободе. Единственной несвободой (ограничением) чувственности должна стать свобода. Человек не может и не должен следовать тем желаниям, которые делают его несвободным. Дело не в том, чтобы удовлетворить все потребности, но в том, чтобы так организовать «чувственность», чтобы было сохранено желание – основание свободы.

Верная мысль Шиллера (с которой соглашается Маркузе) о том, что у устойчивого удовлетворения есть роковой враг – время (с. 166), не увенчивается конкретным советом, как преодолеть внутреннюю конечность и быстротечность всех условий удовлетворения.

И Шиллер, и Маркузе смешивают понятия потребности и желания. В этом, на мой взгляд, причина тех трудностей, с которыми они сталкиваются, когда пытаются говорить о «нерепрессивном порядке» новой цивилизации. Поэтому в общем верная мысль о том, что «нерепрессивный порядок есть, по существу, порядок изобилия», что «необходимость ограничения возникает скорее от «избытка», чем от нужды», что «только такой порядок совместим со свободой» (с. 169), не получает должного обоснования. Остановлюсь на этом особо.