Чтение онлайн

У Маркузе биологический импульс, будучи отпущенным на свободу, самим этим освобождением превращается в культурный. При этом принцип удовольствия обнаруживает собственную диалектику: «тело как субъект-объект удовольствия требует все большей изощренности организма, усиления его рецептивности, развития чувственности», эротическая цель «сама создает пути своей реализации: упразднение тяжелого труда, улучшение окружающей среды, победа над болезнями и старостью, создание роскоши. Все эти направления деятельности порождаются непосредственно принципом удовольствия и в то же время формируют труд, ассоциирующий индивидов «во все большие единства» свободные от искажающего воздействия принципа производительности, они модифицируют импульс, не уводя его от своей цели» (с. 183). Маркузе считает, что следует сделать целью любой деятельности удовольствие, ведь только цель (удовольствие в случае игры и самосохранение в случае труда) отличает трудовую деятельность от деятельности игровой. Маркузе настаивает на том, что «труд как свободная игра не признает администрирования», не поддается организации и регламентации рациональным порядком. Нерепрессивная сублимация должна, по его мнению, создать свой собственный культурный порядок этой сферы. Маркузе разрабатывает такую концепцию труда, удовольствие от которого не приходило бы извне (предвосхищение вознаграждения), не рождалось бы, как он говорит «осознанием удачности профессионального выбора и доставшегося места, а также своего вклада в функционирование аппарата», но было бы следствием деятельности органов тела и тела как целого, активизирующем эрогенные зоны или эротизирующей тело в целом (с. 184–185).

Маркузе обосновывает новую рациональность, в согласии с требованиями которой ни одно из действий не должно быть совершено вопреки желанию. Правда, речь идет о желании эротизированного, чувственного удовольствия. «Принцип удовольствия проникает в сознание. Эрос создает новую форму разума. Теперь разумным становится то, что поддерживает порядок удовлетворения» (с. 194). Маркузе делает очень важное предположение о том, что инстинкт обладает внутренним барьером, который «сдерживает его неистовую силу». Он пишет: «Возможно, Эрос обладает «естественным самоограничением» так, что для своего подлинного удовлетворения он сам нуждается в откладывании, окольности и задержке. Тогда возможны препятствия и ограничения, не налагаемые извне принципом реальности, но устанавливаемые и принимаемые изнутри самого инстинкта», ибо им присуща либидозная ценность (с. 196). (Такая же мысль есть у Фрейда, который в работе «Об унижении любовной жизни» полагал, что «неограниченная сексуальная свобода» ведет к неполному удовлетворению.) Итак, инстинкт «отпускается на волю», и уже сам порождает для самого себя барьер, так как препятствие – используя психоаналитическую терминологию – увеличивает возбуждение либидо. Этот барьер вырастает изнутри инстинкта, а не навязывается ему со стороны, в чем и заключается его ценность, по мнению Маркузе.

Вновь все поставлено им «с ног на голову». На самом деле не инстинкт нуждается в препятствии, но личность нуждается в свободе. (Об этом у Маркузе – ни слова.) Следование инстинкту изнуряет человека. «Индивидуальное» желание как такое отношение к своим желаниям, когда ни одно из них не может быть оставлено неудовлетворенным, в конечном итоге уничтожает саму способность желать и быть свободным. Маркузе прав, говоря о «чувственной рациональности, которой присущи собственные нравственные законы», но он ошибается, ища барьеры к абсолютному удовлетворению в инстинктивной природе человека, а не в личности. Во всяком случае, ему не удается показать, как логика самого желания приводит к выбору свободы.

Но логика рассуждения вынуждает все-таки Маркузе представить удовольствие как то, что не связано с удовлетворением нужды и потребности: «Удовольствие содержит элемент самоопределения, который является знаком человеческого триумфа над слепой необходимостью». Философ цитирует Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно: «Природа не знает действительного удовольствия, но только удовлетворение потребности. Всякое удовольствие имеет общественную природу. Причем для несублимированных аффектов это характерно в не меньшей степени, чем для сублимированных. Удовольствие коренится в отчуждении» (с. 197). По сути дела Маркузе приветствует именно желание, которое направлено на бесконечность.

Герберт Маркузе считает, что в нерепрессивной цивилизации следует развивать ту сторону памяти, когда запоминаются не одни только обязанности, вина, грех, невзгоды, угроза наказания, но и удовольствия, счастье. Нужно, чтобы счастье не воспринималось как то, что позади (концепция «потерянного рая»), но как то, что впереди (с. 201–202). «Своей устремленностью к вечности Эрос бросает вызов важнейшему табу, которое санкционирует либидозное удовольствие только как временное и контролируемое условие, но не как постоянный и главный источник человеческого существования. Конфликт между жизнью и смертью становится тем слабее, чем реальнее становится для жизни достижение состояния удовлетворения» (с. 203). Маркузе – за такую цивилизацию, в которой люди будут умирать только тогда, когда у них будет исчерпано желание жить: «Не смерть как таковая, но смерть прежде возникновения необходимости и желания умереть, смерть в агонии и страданиях, является обвинительным актом цивилизации и свидетельством неискупимой вины человечества» (с. 205). Хотя при этом он постоянно путается и впадает в противоречие, определяя счастье как отсутствие напряжения и желаний, а свободу самовыражения в игре и труде – как растворение личности в нирване (см., например, с. 204).

Маркузе выступает против «спиритуализации» желаний. И здесь вновь путаница и не различение свободы «начала» и свободы «цели». По его убеждению, сущность Эдипова желания составляет не потребность в надежной защите, непозволительной безопасности и непозволительного удовольствия. «Эдипово желание – это неутолимое детское стремление к первообразу свободы, т. е. к свободе от потребностей. И поскольку (неподавленное) сексуальное влечение является биологическим носителем этого первообраза свободы, сущность Эдипова желания составляет именно «сексуальное влечение». Его естественный объект – не мать как таковая, но как женщина, как принцип удовлетворения. Такой Эрос, связанный с рецептивностью, покоем, безболезненным и целостным удовлетворением, максимально приближается к инстинкту смерти (возвращение в лоно), а принцип удовольствия – к принципу нирваны. «Эрос дает здесь свой первый бой всему, что несет с собой принцип реальности: отцу, господству, сублимации и смирению. Однако затем свобода и осуществление постепенно начинают ассоциироваться с этими отцовскими принципами: свобода от потребностей приносится в жертву нравственной и духовной независимости». Именно «сексуальное влечение» к матери-женщине составляет, по мысли Маркузе, первую угрозу психическому фундаменту цивилизации. Такие влечения парализуются систематическими ограничениями, налагаемыми цивилизацией на инстинкты жизни и вытекающей отсюда неспособностью последних к эффективному «связыванию» агрессии (с. 234–235).

Здесь Маркузе вновь переворачивает все «с ног на голову». Я думаю, что человек ищет свободы, он действительно устремлен к свободе, к еще большей свободе, но как раз «репрессивная цивилизация» и представляет свободу как сексуальное удовольствие. «Репрессивная цивилизация» контролирует доступ к сексуальному удовольствию, «понимая», что в самом этом удовольствии спрятано опасное для нее желание свободы. Но следует не освобождать доступ к сексуальному удовольствию, как то считает Маркузе, но усиливать и очищать, развивать и углублять понимание и желание свободы. Нужно освобождать это первично данное человеку чувство свободы от «пуповины», абстрагировать понятие свободы личности от чувства свободы «материнского лона». Нужно помочь человеку родиться, а не охранять его нежелание оторваться от неги материнской заботы. То, что мы были необыкновенно счастливы в лоне матери, не означает, что нам нужно туда возвращаться или превращать весь мир в такое лоно. Мы действительно хотим освободиться от нужды и потребностей, но не за счет «нирванизации» своей жизни.

Маркузе против спиритуализации желаний. Но он не понимает, что духовность не означает отказа от чувственности, разум эмоционально вовлечен и развивается вместе с эмоцией. Эмоциональная тупость, примитивизм чувственности и развитый разум – понятия не совместимые.

Вульгарный материализм мысли о том, что «сексуальность является первичным источником человеческой свободы и счастья» сводит на нет эвристичность догадки о том, что само желание может стать основанием новой рациональности, что источник развития человека следует искать не в конфликте между желанием и разумом, а в противоречии желания.

Замечательно, что в эпилоге Маркузе приходит к выводу о том, что нужны радикально новые формы «личности» и «индивидуальности», несовместимые с преобладающими. Он пишет: «Для утверждения «лучшего будущего» необходимо нечто гораздо большее, чем просто устранение негативных черт «рынка», «безжалостной» конкуренции и т. п.; для этого необходимы фундаментальные изменения, как в структуре инстинктов, так и в строении культуры» (с. 236).

В опыте построения повой нравственной метафизики Вышеславцев обращался к психоаналитическим теориям Фрейда и Юнга. Традиция нормативной этики («этики закона»), считал он, оказалась подорванной в самих своих основах благодаря учению о «бессознательном». Кантианский долг апеллирует исключительно к разуму и совершенно игнорирует иррациональное, бессознательное начало в человеческой душе. В исследовании этой темы Вышеславцев использовал не только открытия психоаналитической школы Юнга, но и достижения современной ему этической философии – идеи немецких мыслителей М. Шелера и Н. Гартмана. Вышеславцев указал на бессилие прямого морального запрета, которое он объяснял действием «закона иррационального противоборства». При этом он различал два вида противоборства: сопротивление плоти и сопротивление духа. Для их преодоления необходим процесс сублимирования низших этических движений в высшие. Главными орудиями сублимации двух движущих сил духа – эроса и свободы – являются воображение и внушение. Психоаналитическая «сублимация», в его трактовке, фиксирует ту же динамику психической жизни, которая в христианской мистике выступает как процесс духовного преображения и «обожения» личности. Новая этика, «преодолевающая морализм», соединяет эти две традиции и оказывается способной «преображать и сублимировать». Иррациональное (эротическое) и рациональное в человеке образуют единую основу его этической позиции и нравственных действий.

Принципиальным недостатком психоаналитического понимания «сублимации» является, согласно Вышеславцеву, отсутствие в теории Фрейда метафизической «вертикали»: нет Абсолюта, нет богочеловеческого процесса и, соответственно, нет высшей (возвышающей) цели для сублимации, которая в «плоскостном» позитивистском варианте оказывается либо хаотически-витальным актом, импульсом, либо одной из «техник» в системе психоаналитической практики. Для самого Вышеславцева обращение к бессознательному – это движение к Абсолюту, к «очевидности иррациональной глубины бытия». Без такой «возвышающей» цели человек оказывается «закованным в самом себе», «пойманным в заколдованном кругу самосознания». В конечном счете, согласно Вышеславцеву, сама человеческая свобода раскрывается в отношении к Абсолюту и есть не что иное, как «свободная зависимость» [100] .