Чтение онлайн

И Денис обязательно трахнул бы её, в воспитательных целях. Потому что одного раза видно не достаточно!

Только такси вызвал Козырь, адрес обозначил хаты Щербакова.

И Ден, приехав, снова взорвался, накрутил себя, но тут же понял, что ведёт себя аккурат, как его отец по жизни. Только у Дениса в обличии от папули мощь была… Он, как локомотив без тормозов. И с горки.

Раз за разом въезжая в это, ненавидел это поведение и себя в нём до тьмы в глазах. Только это и получил в наследство. Бля!

И даже бухой, Сорока не хотел, чтобы Аду коснулась эта его сторона, пусть он уже сделал это, пусть он уже прессанул… а значит сейчас усугубит? Сделает хуже.

Потому он пожелал водителю удачи и вышел.

Поднялся в квартиру и рухнул в кровать, забывшись пьяным сном.

И это утро с этой “Сашенькой”, холод от Аделаиды в его сторону, будто его не было, а потом выходка на льду. Восторг внутри Сорокина от лёгкости, с которой она сделала эти прыжки, и потом срубило переживанием Шепелевской…

Пусть Ада и посмеялась над реакцией своего тренера, но Денис ухнул в неё. Он испугался.

А дальше статьи.

И она не отвечала на звонки! Она его и правда в чс кинула, охуела!

Что ему было делать?

И когда она вылетела к нему, злюкой этой, валькирия карманная, мелкая заноза, ему не говорить хотелось, а утащить её на заднее сидение тачки. Он даже забыл, что хуже накосячить уже не может, что потерял её.

Потому и сидел, как прибитый, пока она выговаривала все эти откровения. Выпотрошила его. И больше всего херачило, что Сорокин бессилен. Он даже не мог пойти и прибить этого Давыдова – потому что тот, сучёныш, сдох!

Денис никак не мог выкинуть из головы образ Ады на фото с награждения, которое было прикреплено к статье о ней.

Солнечная и мелкая, мягкая, нежная. Невероятная. Сорока через фото понимал, как она тяжело дышала, как сдерживала слёзы в тот момент. Видел кроху… она и сейчас кроха, а тогда?

И этот уёбок её уронил?

Денис не собирался изливать Аде душу, не собирался говорить всего этого про себя. Он не хотел компенсировать, или уровнять их, нет, он просто пытался заглушить её боль, своею… там… у себя глубоко внутри. Потому что болело, бля, до сих пор. Столько лет, а он никак не унимался, никак не отпускало его это беспросветное днище.

А теперь, делая это быстро и жёстко, он просто… это как принять обезбол, который быстро действует. Ему надо. Сейчас. Очень надо. Срать на то, что быть может Ада не кончит, срать, что он будет грубым мудаком, но она въелась, сучка такая, цепанула, дёрнула и вывернула его с корнями. И как ему теперь?

Он так не умел. Он такого не знал. Он охуевал от того, что происходило с ним, когда она была рядом.

И, чтоб ему, Денис почувствовал, что Ада сейчас кончит вместе с ним, несмотря на то, что он трахал откровенно жёстко, быстро и грязно. Она заскулила, когда он начал кончать, вцепилась грязными руками в столешницу, а Ден понимал, что ему особенно в кайф, что утащить может за собой. Поэтому стопорнулся, развернул, давая ей обнять себя ногами и дотащил следом, всего в несколько толчков.

Очуменно. Просто отвал башки.

— Можно спрошу, – едва успокаивая дыхалку, втянул запах у её уха. И Ада промычала что-то согласное, приходя в себя мягко и возбуждающе его снова. — Почему ты… – Ден запнулся на мысли, но он уже хотел спросить раньше, просто не получалось.

— Что? – выдохнула Ада, кажется испугавшись.

Вот он дебил?

— Ты же… – сглотнул, — как у тебя получается не царапаться? – и вот она даже сейчас пусть и держалась за него, но только предплечьями, а пальцы, ладони – они же в рыбе и она так и не притронулась к Сорокину.

Ведь точно.

Боялась испачкать?

А в другие разы – оставить следы.

Денис понял, что ему не нравится, что он хотел бы, чтобы Ада отпустила контроль, несмотря на то, что она точно кончила, точно, но всё равно не так, как он, чтобы до искр в глазах и потерять себя в пространстве. А у него с ней именно так было – чудесатая штука.

— Тебе же больно будет, – всмотрелась в него Ада.

— Ага, – и пришибла его в очередной раз, — и не испачкать меня?

— Конечно, сырая рыба не очень пахнет.

— Как есть норм, а как нюхать…

— Денис, – рассмеялась Ада.

И его тащило от того, как она произносила его имя, и как смеялась.

Дикая хня.

— Мне нравится, когда ты не думаешь, глупая, понимаешь? Нах нужен секс, если в него надо думать?

Ада замерла, всмотрелась в его лицо.

Она просто не умела иначе. Не умела и всё. Она кончила и понимала, что не знает, что ей в Денисе хватало, а в Паше не хватало. И нет, она с мужем тоже кончала, но – Денис же сейчас её развернул к себе, потому что почувствовал, что она может не кончить, а ему было важно.

Только Сорокин не стал ждать ответов – ему не надо.

— Что нужно ещё сделать? – переключился на приготовление еды.

Ада ещё какое-то время давала ему распоряжения.

А Денис не знал чего ему надо больше – еды или затащить уже её в спальню и закончить начатое. Правда наблюдать Аделаиду на кухне тоже было в кайф и помогать… и вообще – она рядом и охеренно! Хорошо. Прям зашибись как!

— Ты сбиваешь себе режим, – заметила Ада, когда он добрался до неё уже, наконец, утаскивая в комнату в этой её шёлковой ночнушке.

— Что? Пофиг, нет у меня никакого режима, пары часов сна достаточно, – отмахнулся Денис, целуя её и снова возбуждаясь.

Что с ней вообще такое? Просто… да и пох, какая разница?

Уже после, Ада лежала на нём, он кайфовал, просто перебирая её волосы.

— Что это? – спросила она, когда изучала его руку с этой странной раной на ладони.

— Хер знает, – отмахнулся Сорокин. — Засадил где-то, не помню.

— Оу, – переместилась Ада, чтобы видеть его лицо, — это я. Точнее он, – она показала на свой крестик.

— Чё? – Денис примерил к руке украшение и реально – оно.

Крестик был простой, просто две полоски накрест, но с острыми уголками.

— Прости… – смутилась Аделаида.

— Не, – Сорокин понял, что это он вчера, когда за шею её схватил, а крестик впился в ладонь видимо, вот и следы. — Так мне и надо, это же я вчера…

Он слегка нахмурился, изучая короткую цепочку и крестик на ней. Других украшений у Ады не было.

— Он необычный.

— Мама была католичкой, – улыбнулась Ида, на недоумении Сорокина. — Поэтому он такой простой. Просто крест без Иисуса, без всего. Мне было пять, когда она умерла. И это всё, что у меня есть от неё.