Чтение онлайн

Он ушёл.

На стрелковых галереях вдруг послышалась возня и крики. Мы бросились наверх, не понимая, что произошло. Оказалось, Кельд Печать и Хар Белобород пытались заставить стражу выстрелить свартскардцам в спину. Но мой отец и Рун Хранящий Память запретили это делать. Тогда Кельд и Хар попытались отнять арбалеты сами. К счастью, вход на галереи был совсем рядом, и мы успели вовремя. До драки дело не дошло. Почти.

Кельд и Хар протиснулись мимо нас и ушли.

Вскоре мы собрались снова. Такое дело нельзя было решать малым кругом. Но четыреста дварфов Великий Чертог уже не вмещал, поэтому собрались в большом гродсале. То есть на пастбище. Каверна там поднималась уступами, напоминая амфитеатр, и места хватало с запасом. Возможно, поэтому туда набилось и множество дварфиек. Такого давно не было, но никому и в голову не пришло их выгнать.

Многие поверхностные люди, то есть те, что с поверхности, да и я сам поначалу, сказали бы, что общество дварфов устроено просто. Мужчины работают, воюют, сидят в советах, спорят о руде, бронзе, пиве и стенах. Мужчины заключают сделки, ведут караваны, командуют хирдами, держат щиты в проходах. Снаружи всё выглядело именно так.

Но чем дольше я жил среди дварфов, тем яснее понимал: снаружи и внутри у нас были разные миры.

Снаружи родовую галерею представлял мужчина. Внутри же родовая галерея принадлежала женщинам. Не по закону, не по рунам на медной пластине, не по старому зароку, который можно зачитать перед всеми. Просто принадлежала. Как верстак принадлежит мастеру, даже если стоит в общей мастерской. Как кружка принадлежит тому, чьи пальцы годами держали её за ручку.

Дварф мог быть старейшиной, мастером, хирдоводцем, знаменитым охотником, хоть трижды отмеченным богами. Но, вернувшись в родовую галерею, он оказывался там не хозяином, а тем, кто пришёл домой. А домом управляли дварфийки.

Они знали, где лежит каждая вещь. Кто с кем поссорился, и как ведет себя с женой. Кто врет, что ходил в Великий Чертог пить, а сам работал у соседей. Кого можно женить, кого нельзя подпускать к чужой дочери, кому пора дать отдельное ложе, а кому ещё рано иметь даже собственную кружку с крышкой.

Мужчины могли сколько угодно грозно сидеть в Великом Чертоге и принимать нерушимые решения, но если родовая галерея отворачивалась от решения, это решение начинало хромать. Сначала незаметно. Потом очень заметно. Хлеб оказывался не там. Пиво выдавалось не вовремя. Двери почему-то были заперты и все тетушки заняты. Нужные люди вдруг ничего не слышали. А ненужные слышали всё.

Именно поэтому с дварфийками спорили осторожно.

Туда же принесли скрижаль. Мы с отцом стали по очереди читать её вслух. Как осторожны и тихи были Хар и Кельд при встрече со свартскардцем, так же грубы и громки они были теперь, поливая руганью почти каждую строку. Нам удалось прочитать хоть сколько-то только после того, как Грим поднялся и подошёл к нам.

Это было грубо. В центре сидели старейшины. Хранитель Памяти указал ему на это.

— Я ничего не слышу, — ответил Грим.

Вместе с ним подошли Торв, Стур и Браск. Теперь они молча и хмуро смотрели на Кельда и Хара всякий раз, когда те пытались нас перебить. Да еще и как-то так получилось, что мы пришли с оружием. И не мы одни.

Свартскардец всё же соврал.

И пиво, и руду от нас требовали. Но только если в Медный Горн приходило войско Свартскарда. Его следовало чинить и кормить. Впрочем, отдавать нужно было лишь половину того, что есть на складах.

Отец дважды прочитал вслух строчку о том, что каждый, кто примерно три года (опять эта дрянь с взрослением камнежора) был в войске Свартскарда, или бился вместе с ними пять раз, или участвовал в большой битве и проявил себя достойно, становится соратником. А соратники имели право на торговлю с любым другим соратником или свартскардцем. Я не понял, почему это важно.

— Потому что в Фейтхолле торговать может только фейтхоллец. Почему ты думаешь, мы не снаряжаем караваны никуда, кроме Фейтхолла? — ответил отец.

— Или почему мы не таскаем с собой плоты и тачки с добром на обмен? — добавил Грим.

Хм. Действительно. Мы продолжили чтение. И хотя Кельд и Хар заметно притихли, теперь всё громче повышали голос уже их родичи.

Из-за того, что я отвлёкся, я пропустил момент, когда началась драка.

Кельд и Хар уже давно не слушали нас и призывали не слушать других. Они говорили разумные вещи: что Свартскард наш враг, что нельзя ему верить, что свартскардцы алчны и сами первыми это признают.

И что нет чести в предательстве.

Им следовало бы говорить только последнее. И этого было бы достаточно. Но они зачем-то говорили и всё остальное. Может, потому что многие из женщин, пришедших сюда и привыкших к женским сборищам, слишком глупо и смело отвечали. Кельд уже давно орал на тётушку Торва. А это была не просто тётушка. Мать Торва умерла родами, так что она была ему вместо матери. Тётушка была боевитая, и, пожалуй, можно понять, почему Торв такой, какой он есть.

Трудно сказать, что именно случилось. Некоторые говорят, что тётушка Торва дёрнула Кельда за бороду, но так говорят те, кто и про Кельда говорит, что он хороший дварф, а я думаю, что это не так. Я больше верю в то, что говорят другие.

А другие говорят, что старушка тыкала пальцем в него и Кельда и говорила, что список на их Стене Памяти за всё это время не удлинились ни на одну строку.

А потом она сказала, что он хочет втравить весь Медный Горн в войну, потому что у него слишком много «общих дел» с Фейтхоллом, а до дел Медного Горна ему дела нет. И что он готов за эльфийские тряпки и золото рискнуть всеми в Медном Горне.

А третьи говорили, что она вовсе даже не с Кельдом говорила, а сказала все это его матушке, а потом толкнула её так, что она упала на руки золовок и закричала.

Все сходятся в одном: Кельд выхватил из рук стоящего рядом с ним родича богато украшенный боевой топор и ударил тётушку Торва.

Все тогда замолчали, только несколько дварфиек испуганно завизжали. Все и так давно отошли подальше от скандала, а тут и вовсе отпрянули. Некоторые, в основном дварфийки помоложе, бросились к выходу.

Тётушка Торва пронзительно и страшно, булькая кровью, закричала, будто ей прыгунок в лицо вцепился. И тогда Кельд ударил снова, оборвав крик.

Позже, думая об этом с отцом, мы решили: Кельду могло бы всё сойти с рук. Он бы, должно быть, отдал много добра в виру за её жизнь.

Да и, как говорит отец, было уже пару раз что-то похожее. Ничего не предвещало произошедшее дальше. Кельд Печать мог бы кричать на Грима. Мог бы спорить со мной. Мог бы обвинять Свартскард, Фейтхолл, Меднорука, богов и саму породу под ногами. Но он ударил женщину, которая была для Торва почти матерью. Больше того, он слишком давно был старейшиной, чтобы остановиться на этом. Чтобы даже в ослепляющем гневе помнить о границах допустимого. Возможно, он полагал что не перешел их. И он убил её.