Чтение онлайн

– Смотри, – сказал Бурдар.

Он провёл ладонью над верстаком, и мастерская мира вдруг стала тише. Потом Бурдар взялся за одну из кос в своей бороде. Это было странно. Даже неприлично. Дварф не трогает бороду просто так. Даже бог, наверное. Особенно бог.

Но он не расчёсывал её и не поправлял. Он потянул за бронзовое кольцо, и коса легла на верстак.

Обычная коса. Толстая. Тугая. Сложно заплетённая. В ней были тёмные, рыжие, золотистые, медные, почти белые волоски. Некоторые казались толще других. Некоторые уходили вглубь плетения и пропадали. Некоторые, наоборот, выходили наружу, блестели, цеплялись за соседние пряди.

– Жизнь разумного, – сказал Бурдар.

Я хотел сказать, что не понял. Но не успел. Потому что коса вдруг перестала быть косой. Я увидел в ней дорогу. Дом. Чашу на столе. Детскую руку, вцепившуюся в бороду отца. Первый молот. Первую ошибку. Первую драку. Друга, которому не сказал нужного слова. Врага, которому сказал лишнее. Долг. Обиду. Работу. Песню. Страх. Смех. Кружку, поднятую над столом. Лицо, которое ждёшь увидеть после долгого перехода.

Волосы больше не были волосами. Не были они и вещами. И всё же я видел вещи.

Их было слишком много. Каждая жизнь, похоже, вообще состояла из слишком многого. Из того, что сам помнишь, из того, что забыл, из того, что сделал не думая, из того, что хотел сделать и не успел. Из чужих взглядов. Из чужой боли. Из того, кому ты помог, и того, кого подтолкнул в пропасть, даже если не заметил.

Нити связей. Вот что такое жизнь, понял я наконец.

– Смерть не рубит косу, – сказал Бурдар.

Он не поднял нож. Не ударил. Не оборвал. Просто коснулся плетения пальцем.

Коса начала распускаться.

Медленно. Не страшно. И от этого почему-то страшнее.

Волоски расходились в стороны. Не исчезали. Не падали пеплом. Не обрывались. Просто больше не держались прежним узором. То, что было одним, становилось множеством. Тёмная прядь ушла вниз, в камень. Рыжая потянулась к пламени. Тонкая белая нить зацепилась за край верстака. Несколько медных волосков взметнулись к невидимому потолку и там растворились в звоне молотов.

– Вот, – сказал Бурдар. – Это смерть.

Я смотрел, не моргая.

– И где он? – спросил я.

– Кто?

Я не ответил. И так было понятно.

Бурдар посмотрел на меня не ласково. Серьёзно. Даже сухо.

– Его нет прежнего.

Эти слова ударили сильнее, чем если бы он начал утешать.

– Орм расплетён, Скьель. Не спрятан в соседней палате. Не пьёт лучшее пиво в моём чертоге. Не сидит у моего стола таким же, каким ты его помнишь. Прежняя коса распущена.

Бурдар указал на расходящиеся нити.

Некоторые из них вдруг загорелись мягким золотым светом. Не ярким. Не победным. Скорее тёплым, как бронза, которую только что вынули из формы и ещё нельзя брать голыми руками.

– Эти мои, – сказал Бурдар. – Работа. Упрямство. Радость хорошо сделанной вещи. Смех над дурной вещью, которую всё равно придётся чинить. Я сберегу их и направлю в новую жизнь здесь, в Верхнем мире.

Он коснулся другой нити. Она была тёмнее, плотнее.

– Это заберёт другой. Может быть, Кхар-Гхрим. Может быть, Драгнур. Может быть, сама тьма, если нить слишком долго лежала в ней. Часть уйдёт в места. Часть в вещи. Часть в клятвы. Часть вплетётся в тех, кто помнит.

Я подумал. И сказал:

– Значит, он всё-таки остаётся.

– Нет.

Бурдар сказал это спокойно. Без жестокости. Но и не уступая.

Я проснулся рывком, с уже занесённой рукой, будто искал пол. Потом лихорадочно схватил стилус, нацарапал первую линию прямо на камне у ног Бурдара, вторую, третью, и замер. Руны стояли в голове ровно, тяжело, намертво, как статуи предков на страже священной половины Великого Чертога. Я понял, что не забуду ни одной.

Грим организовал штаб в противоестественном для дварфа стиле. Дело не в том, что он напоминал «опенспейс», где начальник сидит вроде как вместе со всеми, особо не выделяясь. Нет, на самом деле выделяясь. Дело в том, что мы разместились на участке внутри стены, где с одной с трех сторон вовсе не было. Очень неуютно. Не потому, что вокруг постоянно ходили дварфы. Это как раз даже хорошо. Просто слишком уж мало стен. И без свода. Неуютно.

Я вернулся, как раз застав утреннюю планерку. Разумеется, это так не называлось, но по сути этим и являлось. Все собирались, пили утреннее пиво, одевались и готовились к новому дню. Разве что Торв уже стоял полностью готовый, держа на плече кайло. Он потерял свой искусно откованный двуручный топор в Раудмале. И хотя он ни разу не выказал мне неудовольствия, мне стало стыдно, что я не вынес из боя вместе с ним и его двуручный топор.

Торв явно тяготел больше к тяжелому двуручному оружию, но среди дварфов такое было редкость В конце концов, он нашел огромное кайло с широким тупым колуном на одной стороне. Таким которым работали против упрямой породы как заступом, и легко рубили мягкую, как топором. Специфичный инструмент, похоже сделанный для дробления породы с приводом от водяного колеса, но возможно кто-то просто любил махать в тоннеле чем-то большим. В отличии от оружия, эта вещь была груба, проста. Даже древко, то есть рукоять, была неудобно толстая и совершенно ничем не украшена. Но Торв теперь ходил с ним, излучая веселую уверенность. Были еще молоты, которыми дробили камни в тоннелях для удобства транспортировки - и Торв присматривался к ним. Но они все же были слишком тяжелы, как оружие, даже для него.

Нельзя сказать, что Грим многое успел за то время, пока мы были здесь. Тут и без нас прекрасно справлялись, застроив стеной проход к Эйдскелю почти до самого верха. Всё же слегка пренебрегая основательностью: башни и стрелковые галереи сзади оставили открытыми.

Но Грим остановил доработку укреплений вверх и втолщину, направив все усилия на... расширение прохода. Так могло показаться в первый момент. Да и во второй. Дварфы имели прекрасное пространственное мышление, но тут была ловушка на самом видном месте. Грим велел откалывать гранит на уровне стен, по возможности большими кусками. Эти глыбы падали вниз, крошились, их грубо обтёсывали и обкладывали ими и без того усиленное основание крепости, намертво скрепляя раствором на основе хитинового клея.

Эта дополнительная броня из твёрдого камня должна была серьёзно усложнить штурм. Поскольку десяток дварфов с тяжёлыми заступами, как я предполагал, за день вполне смогли бы пробить в мягкой породе тоннель под одного дварфа длиной метров в пять. При некотором умении. А если это такие, как Стур, то и все двадцать.

Стур руководил камнеломными работами и делал это талантливо. Он вбивал железные костыли в породу, умудряясь откалывать здоровенные глыбы. Но вместо того чтобы углубляться, клал на костыли настил и двигался дальше. Таким образом он создавал по обе стороны тоннеля ничем не прикрытые, но всё же места для стрелков.