Чтение онлайн

– Сколько ещё ходок сделаем до рассвета? – спросил Пират.

– Две точно, – Глеб подумал немного и добавил. – Три – если фургон у Сивого не подведёт. У него опять движок греется. Но мы переложим часть к нашим, ничего, доедем. И отбойник через пень-колоду работает, на последнем издыхании.

– Он уже последние пару лет умирает, продержится еще, а если нет – подлатаем, как всегда. И мне нужно не две ходки и не три, – поправил Пират. – Четыре. Слышишь? Четыре. Я хочу, чтобы к утру около купола лежало столько, чтобы у барона глаза на лоб полезли. Понятно говорю?

– Понятно, Костя, – без улыбки кивнул Глеб. Среди своих к Пирату обращались по имени, и за это право среди своих, в общем, и держались. – Только, командир, я не пойму одного. Чего ты сам себя гонишь? Мы и так больше принесли, чем он за баб с детьми просил. В разы больше. Сильно в разы.

– Вот именно поэтому, Глеб, – тихо ответил Пират и поковырял каблуком сапога угол ватника, – мы и притащим до утра ещё столько же.

Глеб не понял. Глеб был хороший мужик и хороший боец, но в торгах между вольными и аристократом он был как ребёнок в чужом доме – старался держаться так, чтобы хотя бы ничего не разбить. Пират на него за это никогда не сердился. Сам он, между прочим, в свои нынешние годы понимал в этих торгах не сильно больше, и именно поэтому всю ночь сидел у костра и думал, а не лежал, как все нормальные командиры, под одеялом в кунге.

– Иди, – сказал он. – Скажи Сивому: четвёртая ходка обязательна. И за движком пусть пацанов поставит, пусть смотрят. Если перегреется – переложим, как ты сказал. И отбойник должен проработать до конца. Понимаешь? Должен.

Глеб кивнул, поднялся и беззвучно ушёл в темноту.

Пират остался один. То есть не один, пара его патрульных стояла в пятидесяти шагах за спиной, и ещё одна пара у входа на старую выработку. Было ещё четверо на холме, чтобы контролировать подходы. Пират сидел с привычным угрюмым выражением лица и думал.

А думалось ему тяжело.

Потому что вся эта история с молодым бароном с фамилией из чёрной секции не нравилась Пирату всеми своими сторонами сразу. С одной стороны, барон вёл себя как нормальный человек: не торговался, не лез в душу, не обещал лишнего, бабам и детям дал место без разговоров и уговоров, мужиков от женщин не отрывал, а если отрывал, то по делу и за нормальную плату.

Это, по меркам всего, что Пират знал о высокородных, было настолько необычно, что в любой другой ситуации он бы первым сказал: «лучше не бывает, бери, дурак, пока дают». С другой стороны, именно потому, что лучше не бывает, у Пирата под левой лопаткой, там где в своё время была пуля от гвардейцев аристо, третий день не отпускала та самая нехорошая боль, прислушиваясь к которой, он уже несколько раз остался жив, когда другие, такие же умные, оставались в пустошах навсегда.

Он точно не знал, обманет его барон или нет. И именно это незнание и было хуже всего.

Потому что одно дело, когда тебя обманывает понятный человек по понятным правилам. Тогда ты, по крайней мере, видишь, в какую сторону смотреть, и можешь подготовиться. А этот парень странный и непонятный.

У молодого имперского барона нет ни родовой гвардии, ни родового имения, ни той аристократической дури в глазах, по которой в вольных кругах за версту узнают любого высокородного, и при этом он вышел из ниоткуда и поднял купол над диким баронством. А еще он не дал войти на свою землю Овчинниковым, и спокойно скупает у вольных то, что при любом нормальном раскладе не стоит даже денег на доставку. При этом он явно осознает свои действия! Так что тут уже не угадаешь, с какой стороны прилетит. И прилетит ли вообще.

И вот это последнее «прилетит ли вообще» и было самым неприятным. Потому что Пират за свою долгую и не самую благополучную жизнь уже совершенно точно знал: если ты не понимаешь, что человек с тебя возьмёт за такую щедрость, значит, он возьмёт нечто, о чём ты пока даже не догадываешься.

Аристократы за просто так не платят, и весь горький опыт вольных поселений вокруг Московского полиса учил, что чем шире улыбка имперца, тем грязнее потом будет долг, который на тебя навесят. А его обязательно навесят!

– Костя, не спишь? – раздался от темноты знакомый сиплый голос. Пират поднял глаза.

К костру, тяжело переваливаясь, подходил Захар Безродный – старый, ещё с молодых лет его приятель и неформальный лидер ближайшего к ним вольного хутора у Сухого Брода. Он со своими мужиками вчера вечером пришёл на подмогу. Ведь выживали в пустошах только те, кто помогал друг другу и кто держал свое слово.

Захар был одет, как одевались давно живущие в пустошах старики: тяжёлый стёганый бушлат с обрезанными стволами, мягкие сапоги выше колена, а на груди, на двух перекрещенных ремнях, крест-накрест, два обреза, у которых стволы были подпилены ровно настолько, чтобы их хозяин мог достать оружие одним движением. Захар никогда не оставался один, и сейчас за его спиной, в пятнадцати шагах, маячили двое его мужиков с фонарями вниз.

– Не сплю, – отозвался Пират и кивнул в сторону цистерны. – Садись. Чего тебе?

– Ну, мы так толком и не поговорили вчера, – буркнул Захар, тяжело опускаясь на корточки.

И правда, его люди тут же принялись молча помогать людям Пирата добывать камень, не задавая лишних вопросов.

– Объясни мне, старый друг. Как ты под молодого имперца лёг? – окинув хмурым взглядом Константина, хрипло спросил Захар. – Притом, под чёрного. Да ещё со всем своим хозяйством. Баб в заложники отдал. Детей…

– Ничего не лёг, – спокойно ответил Пират. – Как будто ты меня плохо знаешь. Это просто контракт. Нам нужна передышка. Бабы и дети у него на постое. Мы ему – каменюки таскаем. Он защиту обеспечивает нашим, пока я с проблемами не разберусь и новое место не найду. Меняемся в общем.

– Камешками меняешься, – Захар хмыкнул и кивнул на кучу. – Зачем ему этот хлам?

– Он не говорил, а я не спрашивал, – спокойно ответил Константин. Такие разговоры могли показаться странными кому-угодно. Наглый тон Захара, который будто вынуждал другого главу Вольных оправдываться. Вот только между равными, а старосты были именно равными, не было тех предрассудков, которые вынуждали благородных часами ходить вокруг да около. – Меньше знаешь – крепче спишь.

Захар взял из кучи один камень, перевернул в руке, попробовал ногтем, понюхал, как будто это могло что-то изменить, и аккуратно положил его обратно.

– Костя, – сказал он негромко, – мы с тобой когда последний раз с имперцами договаривались?

– Никогда, – ответил Пират.

– И это правильно, ведь я не помню, чтобы это хорошо кончалось. Ты не серчай, что я к тебе среди ночи припёрся, чтобы прояснить. Тебя же три хутора по округе уже обсуждают. У Безухого с утра вообще шум стоит, говорят, Костя Пират, дескать, сломался, имперскую руку лижет. Я никому ничего не сказал, я к тебе сам пришёл. Спросить хочу: ты в своём уме?

– Я в своём уме, Захар, – Пират посмотрел на него прямо. – Я пять дней назад под куполом этого молодого видел, как Овчинниковы получили по зубам и ушли. С их-то людьми, с их-то деньгами, с их-то рунниками – ушли. Понимаешь? Их туда просто не пустили. Это первое. Второе. Бабы и дети у него живут, я их сам устроил, я знаю, где они спят, что едят, чем дышат. Их там никто не трогает. Их там – ты не поверишь – лечат, кому надо. И – третье. У меня в кармане договор не на лизание имперской задницы, а на каменюки, которые в любом другом месте нахер никому не нужны. Понятно?